«Если кто-нибудь задастся вопросом, почему люди берутся за перо, он узнает, что происходит это потому, что человек что-то пережил, что-то передумал и что-то прочувствовал, и потому, что в нем живет вдохновляющее его и одновременно трогательное желание поделиться с другими этими ощущениями, мыслями и чувствами. Отсюда вывод: чтобы быть правдивым и отражать реальность, нужно писать лишь о том, что пережил каждый из нас... И ценность созданного нами будет заключаться в верности самим себе, своим убеждениям и чувствам, потому что лишь то дойдет до сердца читателя и будет убедительным, что говорит человек (брат), похожий на нас самих».
Несколько позднее, в 1910 году, в эссе о творчестве Джозефа Конрада он глубоко исследует истоки искусства, обращаясь даже к религии.
Это эссе само по себе является великолепным образцом изящной словесности, кроме того, оно разъясняет, сколь глубоко понимал Голсуорси цели и задачи писателя:
«В его (Конрада. –
Ироническая суть вещей – это тот кошмар, который отягощает человеческую жизнь, потому что в человеке так мало этого космического духа. У него мало этого духа, но и той малости, которая есть, человек не доверяет, потому что ему кажется, что это разрушает замки, которые он строит, сады, которые он разводит, монеты, которые проходят через его руки. Его путь сопровождает страх перед смертью и вселенной, в которой он живет, для него также невыносима мысль, что он принадлежит к какой-то системе, которой его собственная жизнь безразлична.
Если бы в глубинах наших сердец, под всеми защитными слоями мы не испытывали неуверенности в себе, мы бы задохнулись в свивальниках благополучия; мы не можем дышать тем застойным воздухом, которым мы пытаемся наполнить свой дом. Сущность данного писателя состоит в том, что он приносит с собой ветер, который гуляет по всему миру, а вместе с ним и различные тайны.
Ничего не понимать – это значит все любить. В тот момент, когда мы начинаем понимать, мы перестаем быть любознательными, а быть любознательными – это и значит любить. Человек, в котором есть космический дух, знает, что он никогда ничего не поймет, и вся его жизнь проходит в любви.
Космический дух есть не во многих, но в тех, в ком он есть, есть что-то от морали самой Природы, не ограниченной нормами этики. Они проповедуют то, чему нет начала и нет конца... Ценность космического духа состоит в том, что обладающие им любознательны и в то же время мужественно покорны.
Ценность космического духа заключается также в том, что он редко встречается. Ирония вещей заключается в их дисгармонии. Мы мечемся туда-сюда, и нет в нас покоя. Мы ищем решения, поднимаем знамена, работаем руками и ногами в тех сферах, что находятся в поле нашего зрения; но у нас нет ощущения целостности мира, потому что трудимся мы каждый в своем замкнутом мирке. Однако война этих мирков – это то, что мы понимаем, и мы проводим жизнь, стараясь удержать мяч и увеличить счет в свою пользу.
Искусство, вдохновляемое космическим духом, – единственный документ, которому можно верить, единственное свидетельство Времени, которое не будет им разрушено... Смотрите прямо в суть вещей – вот первое требование, предъявляемое нами к искусству».
В этом несколько странном, но глубоком по содержанию фрагменте особенно выделяется одна мысль: «В тот момент, когда мы начинаем понимать, мы перестаем быть любознательными; а быть любознательными – это значит любить». Голсуорси подчеркивает, что в писателе постоянно должны жить ощущения тайны и чуда, они должны помогать ему быть неусыпно внимательным; а художника, потерявшего эту способность, ждет творческая смерть и застой: «...мы бы задохнулись в свивальниках благополучия».