Джон Леннон полностью

Эти творческие отвлечения были нетипичны для стоического цинизма, сопровождавшего всю поездку по Шотландии, особенно усилившегося после происшествия, в результате которого Томми Мур красовался за ударной установкой с перебинтованной головой. Он был единственным пострадавшим в дорожной аварии, когда их автобус врезался в стоящую на обочине машину. Кроме того, Мур стал главным объектом безжалостных насмешек Леннона — особенно после того, как Джордж научился давать ему отпор. Помимо всего прочего, путем бесстыдных махинаций Джон устраивался на чистых простынях на единственной кровати в дешевом гостиничном номере, а Томми и остальным приходилось довольствоваться расстеленными на полу спальными мешками. Задолго до того, как они направились обратно в Ливерпуль, обиженному Муру — за все страдания ему причиталось лишь по 2 фунта с концерта — надоело умываться в ручьях, бриться у раковин общественных уборных и, сидя за пластиковым столиком придорожного кафе, смотреть, как этот проклятый Леннон поглощает жирную, но явно вкусную жареную картошку с мясом или чем–то там еще. А особенно ему надоел автобус — передвижная помесь сумасшедшего дома и тюремной камеры.

Бит–группа без ударника никому не нужна. К тому же в Британии наступил золотой век традиционного джаза, чему в немалой степени способствовали разошедшаяся миллионными тиражами «Petite Fleur» Сиднея Беше в исполнении Криса Барбера, а также энергичный вокал Отилии Паттерсон в сопровождении того же Криса и его группы, звучащий в заключительных кадрах фильма «Trad, Dad», увидевшего свет в 1962 году. Эта тенденция распространилась и по ту сторону Ла–Манша, где датский Swing College Band, немецкий Old Merrytale Jazz Band и другие выдающиеся джазовые ансамбли испытывали влияние не американских основателей джаза, а его британских «отцов», таких, как Барбер, Кении Болл и Акер Билк.

Таким образом, джазовых ансамблей стало гораздо больше, чем в те времена, когда Джон Пол и Джордж назывались Quarry Men, и соответственно увеличилось количество площадок, где они могли выступать. Так, например, в клубе «Каверн», главной цитадели джаза в Ливерпуле, существовали определенные правила, что должно, а что не должно там звучать. Бдительные энтузиасты джаза знали об этой музыке больше, чем сами музыканты, и нередко блюстители чистоты стиля выражали свое неодобрение ироническими аплодисментами или каскадом сыпавшихся на сцену мелких монет, если ансамбль, к примеру, отклонялся от строгих традиций новоорлеанского джаза, включив в свой состав саксофон.

Менеджер «Каверн» Рей Макфол понимал, что попытки расширить диапазон выступающих в клубе музыкантов неизбежно предполагают некоторый оппортунизм, но был убежден в своей правоте, когда уменьшал и без того мизерный гонорар молодой группе, которая именовала свою музыку «энергичным блюзом», чтобы проникнуть в клуб, и была повинна в таких смертных грехах, как использование усилителей и исполнение музыки, где присутствие джаза было почти неуловимо. В прошлом «Каверн» мирился со стилем скиффл, но примитивный рок–н-ролл терпеть было никак нельзя. Это наносило вред репутации клуба, считал Рей.

Бруно Кошмидер был владельцем «Кайзеркеллер» и «Индры» — ночных клубов на улице Рипербан в самом сердце гамбургского Гросс Фрейт, района «красных фонарей», возникшего еще в 1814 году, когда город был отдан на разграбление французам. Бруно стал одним из первых немецких импресарио, сделавших практические выводы из разговоров об английской поп–музыке. Обычно в «Кайзеркеллер» играл музыкальный автомат, но в тот вечер, весной 1960 года, когда за одним из столиков оказался Аллан Уильямс, которого привели в Гамбург профессиональные интересы, на сцене выступала приглашенная немецкая группа. Когда зазвучала музыка, он тихо застонал, обращаясь к лорду Вудбину, еще одному человеку, имя которого не было бы так хорошо известно, если бы не Beatles.