…Ленин говорил, широко открывая рот и как будто улыбаясь; голос его был с хрипотцой — не неприятной, а словно бы приобретенной многолетней привычкой к выступлениям — и звучал так ровно, что казалось, он мог бы звучать без конца…
Желая подчеркнуть свою мысль, Ленин слегка наклонялся вперед. Никакой жестикуляции. Тысячи простых лиц напряженно смотрели на него, исполненные обожания.
…От его слов веяло спокойствием и силой, глубоко проникавшими в людские души. Было совершенно ясно, почему народ всегда верил тому, что говорит Ленин.
…Неожиданный и стихийный порыв поднял нас всех на ноги, и наше единодушие вылилось в стройном, волнующем звучании «Интернационала».
…Могучий гимн заполнял зал, вырывался сквозь окна и двери и уносился в притихшее небо.
…А когда кончили петь «Интернационал»… чей-то голос крикнул из задних рядов: «Товарищи, вспомним тех, кто погиб за свободу!» И мы запели похоронный марш, медленную и грустную, но победную песнь, глубоко русскую и бесконечно трогательную.
Ведь «Интернационал» — это все-таки напев, созданный в другой стране. Похоронный марш обнажает всю душу тех забитых масс, делегаты которых заседали в этом зале, строя из своих смутных прозрений новую Россию, а может быть, и нечто большее…
Во имя этого легли в свою холодную братскую могилу на Марсовом поле мученики мартовской революции, во имя этого тысячи, десятки тысяч погибли в тюрьмах, в ссылке, в сибирских рудниках. Пусть все свершилось не так, как они представляли себе, не так, как ожидала интеллигенция. Но все-таки свершилось — буйно, властно, нетерпеливо, отбрасывая формулы, презирая всякую сентиментальность, истинно…»
Эти строки не мог написать сочувствующий наблюдатель. Они могли родиться только под пером участника Великой революции. И Джон Рид стал им, быть может осознав это в тот счастливейший миг, когда вместе с русскими рабочими и крестьянами приветствовал Ленина.
…В холодном, плохо протопленном номере гостиницы, уложив в постель падающую с ног от усталости Луизу, Джон Рид снял чехол с пишущей машинки.
Заложив в каретку лист чистой бумаги, привычно опустил пальцы на клавиатуру. Медленно, тщательно взвешивая каждое слово, стал печатать. Под сухой треск «Ундервуда» рождались строки, из которых предстояло узнать Америке о потрясении мира:
«Свершилось…
Ленин и петроградские рабочие решили — быть восстанию, Петроградский Совет низверг Временное правительство и поставил съезд перед фактом государственного переворота. Теперь нужно было завоевать на свою сторону всю огромную Россию, а потом и весь мир. Откликнется ли Россия, восстанет ли она? А мир, что скажет мир? Откликнутся ли народы на призыв России, подымется ли мировой красный прилив?
Было шесть часов. Стояла тяжелая и холодная ночь. Только слабый и бледный, как неземной, свет робко крался по молчаливым улицам, заставляя тускнеть сторожевые огни. Тень грозного рассвета вставала над Россией».
В Петрограде спокойно. Рид отметил этот факт не случайно. Не нужно было обладать даром пророка, чтобы предсказать, какой вой поднимется в зарубежной прессе о «большевистской анархии», как только телеграфные провода разнесут весть о социалистической революции по свету. И Джек подробно описывал: беспорядков, грабежей и драк в городе нет. Круглосуточно улицы обходят патрули из вооруженных солдат и красногвардейцев. На стенах — объявления, лаконичные и решительные:
«Граждане!
Военно-революционный комитет заявляет, что он не потерпит никаких нарушений революционного порядка…
Воровство, грабежи, налеты и попытки погромов будут строго караться…
Следуя примеру Парижской коммуны, комитет будет безжалостно уничтожать всех грабителей и зачинщиков беспорядков…»
Обыватели распустили по городу слух, подхваченный всеми контрреволюционерами: в Петропавловской крепости большевики творят расправу над арестованными министрами и юнкерами. Вместе с думской комиссией Рид едет в крепость. Джек свидетельствует, арестованные министры Временного правительства содержатся вполне гуманно. Они получают тот же паек, что и стража.
Юнкеров же, как и ударниц, большевики вообще распустили по домам под честное слово, что они никогда не выступят против народа. Бывшие «будущие офицеры» ответили на это почти немедленно мятежом…
Потом по городу прокатился другой, более серьезный слух: о приближении казачьих полков Керенского. На улицы вышли тысячи рабочих с винтовками: красный Петроград в опасности!
