Но старший товарищ его уже спал. А Джонни никак не мог уснуть. Колокол старой церкви возвестил уже полночь. Он улёгся поудобнее. Неужели нельзя уснуть, если очень постараться? Он думал о судах, везущих чай, о «Дартмуте», «Элеоноре» и «Бивере», мягко распластавшихся в воздухе широких белых парусах; они полощутся на ночном ветру, приближаясь к гавани. Ближе и ближе. Он почти уже уснул, но вдруг вздрогнул, и сна ни в одном глазу! Не надо думать об этих судах с чаем, лучше сосредоточиться на дровах, которые он начнёт завтра колоть для практики. Он подумал о докторе Уоррене. Почему он не показал доктору свою руку? Потом о Цилле, которая вечно ждёт его на Северной площади, а он забредёт туда когда вздумается, по прихоти. Он любит Циллу. Она да Рэб — это ведь самые близкие его друзья; кроме них, у него никого нет. Почему же он так по-свински обращается с ней? Непонятно. Вот он возьмёт топор в левую руку и — раз, раз, раз… и уснул.
Что-то большое и белое высилось над ним — сейчас опустится на него и задавит. С усилием проснулся, сел, весь в поту. То были паруса судов, везущих чай.
С соседней кровати до него доносилось мягкое, ровное дыхание старшего мальчика. Рэб, на которого была возложена гораздо более ответственная роль в предстоящей буре, сумел тотчас уснуть. Джонни надо непременно перенять у Рэба его спокойную силу, его умение действовать без нервной суеты. Он стал дышать в такт спящему мальчику, медленно, ровно, и погрузился в глубокий сон.
На следующий день спозаранку Джонни вышел на задний двор. Сначала казалось совсем невозможным, держа топор в левой руке, придерживать бревно правой. Он, однако, упорствовал, стиснув зубы. Рэб, казалось, не обращал никакого внимания на его муки и продолжал набирать и делать оттиски. Часто, впрочем, он отлучался, и Джонни понимал, что он в это время «прощупывал» людей в поисках тех пятнадцати или двадцати мальчиков, которых он обещал подобрать. Неужели все пойдут, а Джонни оставят дома? Мысль эта была нестерпима, к тому же Рэб уверял, что за двадцать дней можно научиться рубить левой рукой. Покончив с дровами, что лежали на чёрном дворе мистера Лорна, он принялся колоть дрова (бесплатно, конечно!) для «Чёрной королевы».
Почти каждый день, а подчас и весь день в Старой Южной церкви происходили митинги, в которых принимали участие тысячи людей. Волнение нарастало. Со времени
Рэб и Джонни иногда ходили на эти митинги. Однажды при них туда явился шериф и предложил собранию разойтись, объявив его беззаконным и антиправительственным. Заявление это, исходившее от губернатора Хатчинсона, было встречено улюлюканьем и свистом. Поставили вопрос на обсуждение, и большинством голосов было решено не подчиняться приказу.
Мальчики захаживали и на Грúффинскую пристань. 8 декабря к «Дартмуту» присоединилась «Элеонора». В странном положении оказались эти суда! Они разгрузили весь свой груз, кроме чая. Городское собрание не давало разрешения на разгрузку, а по закону никакие суда не имели права покинуть гавань, не разгрузившись. Губернатор же пропуска на возвращение в Англию не давал. В Кастл Айленде полковник британской армии Лесли получил приказ стрелять по судам при всякой попытке с их стороны незаметно покинуть гавань. «Энергичный» и «Кингфишер», британские линейные корабли, стояли наготове, чтобы взорвать суда, если они повернут на Лондон, не выгрузив чая. И они оставались стоять у Гриффинской пристани, словно заколдованные корабли в сказке.
Не было на них обычной суетни и беготни. Из экипажа почти никто не появлялся на палубе, зато сотни зрителей собирались на набережной ежедневно с единственной целью — поглазеть на суда. Джонни видел, как по палубе метался в отчаянии владелец «Дартмута» — двадцатитрёхлетний квакер[14] Ротч. Губернатор не разрешал ему отплыть, не разгрузившись. Город не разрешал разгружаться. Ротч был зажат между этими двумя враждующими силами и терпел полный крах. Он боялся ещё и того, как бы разъярённая толпа не сожгла его судно. Однако никакой толпы не было, и вооружённые граждане круглые сутки охраняли суда. Взад и вперёд, взад и вперёд шагала стража. Джонни знал в лицо многих из них. Однажды сам Джон Хэнкок, взвалив мушкет на плечо, отдежурил положенные часы, а на следующую ночь пришла очередь Поля Ревира.
И наконец, пятнадцатого числа прибыло третье судно, гружённое чаем. Это был бриг «Бивер».
А на следующий день, шестнадцатого числа, Джонни проснулся под унылую дробь дождя о крышу, и вскоре до его ушей донёсся трезвон со всех бостонских колоколен, призывающий обитателей прийти на Старую Южную площадь, чтобы в последний раз потребовать мирного возвращения судов в Англию.
