- Значит, я должна это вернуть…
- Нет! - Лихорадочный блеск в глазах кузена моментально сменился совершенно здравой жадностью коллекционера. - Ты должна оставить это здесь! Это сокровище принадлежит всей Сиене, а не только контраде Орла и Марескотти. Ты очень хорошо сделала, что принесла это сюда. Нужно известить магистраты - пусть решают, как поступить. А пока я положу это в сейф, подальше от света и воздуха. - Он принялся благоговейно складывать знамя. - Обещаю тебе, я прослежу за их сохранностью. Сейф у нас надежный.
- Но мои родители оставили это мне… - попробовала я возразить.
- Да-да-да, но это не должно принадлежать одному человеку. Не волнуйся, магистраты все уладят.
- Но как же…
Пеппо строго взглянул на меня.
- Я твой крестный отец. Ты мне что, не доверяешь?
Канун Успенья Богородицы в Сиене почитали не меньше рождественского сочельника. Маэстро Амброджио думал о том, что на завтрашней вечерне Сиенский собор, обычно темный, будет сиять светом тысяч обетных свечей, некоторые весом больше сотни фунтов, а по центральному нефу мимо золоченого алтаря пройдут представители каждой контрады, чтобы благоговейно почтить блаженное успенье покровительницы Сиены и ее чудесное вознесение.
Завтра, на Успенье, в городском соборе будет мерцать целое море дрожащих язычков пламени. Из окрестных городов и селений тоже прибудут люди, чтобы отдать дань уважения Пресвятой Деве. Каждый год пятнадцатого августа по закону от них требуется жертвовать четко указанное количество восковых свечей на алтарь небесной владычицы Сиены, и городские чиновники прямо в соборе ведут строгий учет, проверяя, чтобы каждый вассальный город или поселок принес положенную дань. То, что собор и без того сиял ярче солнца от свечей, пожертвованных благочестивыми сиенцами, лишь подчеркивало хорошо известную приезжим истину: Сиена - чудесный город, благословленный всемогущей Богоматерью, и членство стоит взносов.
Маэстро Амброджио всегда предпочитал канун праздника пышной дневной процессии. Что-то волшебное происходило с людьми, несущими свет во мрак: огонь передавался их душам, и если присмотреться, в глазах прихожан можно увидеть отблеск чуда.
Но сегодня он не мог, как обычно, участвовать в процессии. С тех пор как маэстро начал писать большие фрески и палаццо Публико, сиенские магистраты обращались с ним как с ровней - каждому хотелось остаться в памяти потомков в самом лучшем виде. Поэтому, художник восседал на тесном подиуме вместе с Советом Девяти - магистратами, ведавшими городской казной, капитаном войны и капитаном народа [31] . Единственным утешением служило то, что «высота положения» позволяла лучше разглядеть музыкантов в алых костюмах, барабанщиков, знаменосцев с эмблемами контрад, священников в шелковых облачениях и горожан, явившихся поблагодарить божественную владычицу, распростершую свой покров над Сиеной.
Ошибиться было невозможно - семейство Толомеи возглавляло процессию от контрады Святого Христофора. Разодетые в пурпур и золото - цвета своего герба, - мессир Толомеи с супругой шли по центральному нефу к золотому алтарю с величием королевской четы, шествующей к трону. За ними шли члены семьи Толомеи, и маэстро Амброджио сразу заметил среди них Джульетту. Хотя ее волосы были спрятаны под голубым, цвета непорочности и величия Пресвятой Девы, шелком, а лицо освещала лишь маленькая восковая свеча в молитвенно сложенных руках, красота девушки сияла, затмевая все вокруг, даже богатое приданое ее кузин.
Но Джульетта не замечала восхищенных взглядов, устремившись мыслями к одной только Деве Марии, и если остальные Толомеи подходили к высокому алтарю с самодовольством донаторов, она упорно держала глаза долу, пока не пришло время преклонить колени вместе с кузинами и подать свою свечу священникам.
Поднявшись, она дважды поклонилась алтарю и лишь после этого позволила себе мирское любопытство. Казалось, она только теперь заметила пышное убранство собора и восхищенно оглядывала величавый храм, увенчанный огромным, в звездах, куполом, не забывая украдкой посматривать на многочисленных прихожан. Маэстро Амброджио ничего так не хотел, как подбежать к девице и почтительно предложить свою помощь, но приличия не позволяли покидать помост, и ему оставалось издали восхищаться ее красотой.
