— Кинжал осквернен, — вполголоса объяснил Алессандро, — но брат Лоренцо позаботится, чтобы артефакт никому больше не причинил вреда.
Даже в своем угаре я саркастически подумала: «Как мило с его стороны! И большое спасибо, что ты спросил меня, прежде чем отдавать этому типу наследство, оставленное мне родителями!» Но вслух я ничего не сказала.
— Ш-ш! — Еве-Марии явно не было дела, понимаю я, что происходит, или нет. — Ваши правые руки! — Мы с Алессандро озадаченно посмотрели на нее, и тогда она положила свою правую руку на кинжал, который брат Лоренцо держал перед нами. — Ну же, Джульетта! — настаивала она. — Клади свою руку на мою!
И я подчинилась, как в детской игре, и Алессандро тут же накрыл мою руку своей. Замыкая круг, Лоренцо положил свободную руку сверху, бормоча молитву, звучавшую скорее как инфернальное заклинание.
— Больше, — шептал Алессандро, не обращая внимания на строгий взгляд Евы-Марии, — этот кинжал не принесет вреда ни Салимбени, ни Толомеи, ни Марескотти. Цикл насилия закончен. Мы больше не сможем ранить друг друга каким-либо оружием. Отныне воцарится мир, а кинжал вернется туда, откуда пришел, заново влившись в вены земли.
Закончив молитву, брат Лоренцо очень осторожно положил кинжал в продолговатый металлический ящичек с замком, и только передав ящик одному из братьев, старый монах поднял глаза и улыбнулся нам, словно на простецкой встрече друзей, будто мы не приняли только что участие в средневековом брачном ритуале и акте экзорцизма.
— Осталось последнее, — сказала Ева-Мария, экзальтированная не меньше монаха. — Письмо! — Она подождала, пока брат Лоренцо вынет из кармана рясы маленький пожелтевший свиток пергамента. Это действительно было письмо, очень старое и нераспечатанное — печать красного воска осталась ненарушенной. — Джианноцца написала его сестре в 1340 году, — пояснила Ева-Мария, — когда Джульетта жила в палаццо Толомеи, но брату Лоренцо так и не удалось передать его по назначению из-за того, что случилось на Палио. Монахи братства Лоренцо недавно нашли его в архиве монастыря, где Лоренцо прятал раненого Ромео. Теперь оно твое.
— Спасибо, — сказала я, глядя, как брат Лоренцо опускает пергамент обратно в карман.
— А теперь… — Ева-Мария прищелкнула пальцами, и через полсекунды рядом материализовался официант со старинными кубками на подносе. — Prego . — Она подала самый большой сосуд брату Лоренцо, затем раздала кубки нам и церемонно подняла тост: — Да, Джульетта… Брат Лоренцо сказал, что ты должна — ну, когда все закончится, — приехать в Витербо и вернуть распятие законному владельцу. В обмен он отдаст тебе письмо Джианноццы.
— Какое распятие? — спросила я, отлично сознавая, что говорю как пьяная.
— Это. — Ева-Мария показала на крест у меня на шее. — Оно принадлежало брату Лоренцо. Он хочет его забрать.
Несмотря на привкус пыли и полироля для металла, я мстительно выглотала вино до дна. Ничто не пробуждает в девушке такой потребности выпить, как присутствие мрачных монахов в вышитых капюшонах, не говоря уже о странном опьянении и кольце Ромео, которое окончательно застряло, прямо-таки приросло к моему пальцу. С другой стороны, наконец-то у меня оказалось то, что принадлежит мне по праву. Что касается кинжала, заключенного в металлический ящик перед путешествием в последний путь к тиглю, пора, пожалуй, признать, что он никогда мне не принадлежал.
— А теперь, — сказала Ева-Мария, ставя свой кубок на поднос, — время традиционной процессии.
Когда я была маленькой и любила, примостившись на лавке в кухне, смотреть, как готовит Умберто, он иногда рассказывал мне о средневековых религиозных процессиях в Италии — о священниках, которые проносят останки мертвых святых по городским улицам, о факелах, пальмовых листьях и статуях на шестах. Иногда он заканчивал рассказ фразой: «Подобные процессии там можно увидеть и в наши дни», но мне это казалось чем-то из области преданий вроде «и жили они счастливо до конца дней».
И уж конечно, я и представить себе не могла, что когда-нибудь лично буду принимать участие в торжественной религиозной процессии, да еще устроенной отчасти в мою честь. Двенадцать суровых монахов обошли весь дом, включая мою спальню, а за ними шествовали добрых две трети престарелых гостей с высокими свечами в руках.
Когда мы медленно шли по галерее второго этажа, старательно следуя в фарватере ладана и латинских песнопений брата Лоренцо, я огляделась в поисках Алессандро, но его нигде не было видно. Видя мое огорчение, Ева-Мария взяла меня за руку и прошептала:
— Я вижу, ты устала. Отчего бы тебе не прилечь? Процессия еще не скоро закончится. Поговорим завтра, наедине, ты и я, когда все будет позади.
У меня не вырвалось ни слова протеста. Я действительно была полумертвой от усталости и ничего так не хотела, как заползти в свою эпическую кровать. Я даже согласна была пропустить кульминацию странной вечеринки Евы-Марии. Поэтому, когда мы проходили мимо моей двери, я, не привлекая к себе внимания, выбралась из небольшой толпы и шмыгнула в спальню.
