Снаружи, освещенный неверным светом факела на стене, стоял Ромео Марескотти с пьяной улыбкой от уха до уха на обманчиво красивом лице. Маэстро слишком хорошо знал молодого человека — не далее чем в прошлом месяце все мужчины семьи Марескотти позировали ему, один за другим, для набросков, кои потом надлежало объединить в огромную групповую фреску на стене палаццо Марескотти. Глава семьи, команданте Марескотти, настаивал на изображении своего клана от истоков до нынешнего года, со всеми легендарными (а также нафантазированными) предками в центре, чтобы все были при деле в знаменитой битве при Монтеаперти, а живые Марескотти пусть парят в небесах над полем битвы в одеждах и позах семи добродетелей. Немало позабавив присутствующих, Ромео оделся совершенно неподобающим для его персонажа образом. В результате маэстро Амброджио пришлось сочинять не только прошлое, но и настоящее, искусно наделив величественную фигуру, восседавшую на троне Целомудрия, чертами известного сиенского гуляки и волокиты.
Сейчас воплощенное целомудрие отпихнуло своего доброго создателя и ввалилось в мастерскую, где посередине по-прежнему стоял закрытый гроб. Молодому человеку явно не терпелось открыть его и еще раз взглянуть на тело, но это означало бы грубо сбросить палитру маэстро и несколько влажных кистей, лежавших на крышке.
— Картина уже закончена? — спросил он вместо этого. — Я хочу посмотреть.
Маэстро Амброджио тихо закрыл за ним дверь. Он видел, что имеет дело с очень молодым человеком, который так напился, что не в силах твердо держаться на ногах.
— Зачем вам изображение мертвой девицы, когда кругом полно живых?
— Это правда, — согласился Ромео, оглядывая комнату, пока не заметил новую работу. — Но это было бы слишком просто. — Подойдя к портрету, он уставился на него взглядом знатока — не искусств, но женщин — и через некоторое время кивнул: — Неплохо. Удивительные глаза вы ей сделали. Но откуда…
— Благодарю вас, — поспешно перебил маэстро. — Но лишь Господь — истинный творец, мы же жалкие подражатели. Хотите выпить?
— Разумеется. — Юноша принял кружку и уселся на гроб, обогнув кисти с краской. — Что, поднимем кружки за вашего друга Бога и игры, в которые он с нами играет?
— Уже поздно, — отозвался маэстро Амброджио, сдвинув палитру и присаживаясь на гроб рядом с Ромео. — Вы, должно быть, устали, друг мой.
Словно зачарованный стоявшим перед ним портретом, Ромео долго не мог отвести глаз и взглянуть на художника. Когда он, наконец, заговорил, в его голосе зазвучала непривычная искренность, новая даже для него самого.
— Я не очень устал, — сказал он, — раз не сплю. И еще никогда не ощущал себя настолько полно.
— В полусне это часто бывает. В такие минуты открывается внутреннее зрение.
— Но я не сплю и не хочу спать! Я вообще больше спать не лягу. Буду приходить каждую ночь и сидеть здесь вместо сна!
Улыбнувшись горячности Ромео, самой лучшей привилегии юности, маэстро Амброджио взглянул на свой шедевр:
— Значит, она вам нравится?
— Нравится?! — чуть не поперхнулся Ромео. — Да я обожаю ее!
— И вы поклонялись бы такой святыне?
— Разве я не мужчина?.. И как мужчина, я не могу не горевать при виде столь безвременно ушедшей красоты. Ах, если б смерть можно было убедить вернуть ее назад…
— И что тогда? — Маэстро смог подобающе нахмуриться. — Что бы вы сделали, будь этот ангел женщиной из плоти и крови?
Ромео набрал в грудь воздуха для ответа, но заговорил сбивчиво, словно нужные слова покинули его:
— Я… не знаю. Любил бы ее, конечно. Я знаю, как нужно любить женщину. Я уже многих любил!
— Тогда, возможно, оно и к лучшему, что она ненастоящая. Мне кажется, любовь к этой девице потребовала бы от вас напряжения всех сил. Ухаживая за такой, нужно входить через переднюю дверь, а не лазить по балконной решетке, как ночной вор. — Увидев, что его собеседник со слегка запачканной охрой щекой промолчал, маэстро продолжал смелее: — Есть, знаете ли, распутство, а есть любовь. У них есть общие черты, но это совершенно разные вещи! Для первого достаточно медоточивых речей и смены платья; чтобы добиться второго, мужчине придется пожертвовать своим ребром. В ответ женщина искупит грех праматери Евы и приведет его обратно в потерянный рай.
— А как мужчине угадать, когда расставаться с ребром? У меня полно приятелей, у которых уже и ребер не осталось, а они и близко к краю не подошли!
При виде искренней обеспокоенности юноши маэстро Амброджио кивнул.
— Вы сами дали ответ, — сказал он. — Мужчина знает. Мальчик — нет.
Ромео расхохотался.
— Восхищен вашей смелостью! — сказал он, положив руку на плечо маэстро.
— А что такого замечательного в смелости? — ответил художник, почувствовав, что его приняли за советчика. — По-моему, эта добродетель погубила больше доблестных мужей, чем все пороки, вместе взятые.
И снова Ромео захохотал, словно он нечасто имел удовольствие сталкиваться с таким дерзким спорщиком, а маэстро неожиданно почувствовал, что ему очень импонирует этот юноша.
