Привыкшая отдавать все семье и делиться с друзьями, Джуна, не любившая лишних украшений и излишеств, воспитанная на прожиточном минимуме, щедро делится со всеми, кто воспитал ее, кто был дорог в дни, когда она жила
Братьям и племянникам она приобретала машины и квартиры. Дом ее, богатый и хлебосольный, наполнился случайным и неслучайным народом.
Творческая, научная и номенклатурная элита потянулась со всех сторон, чтобы пообщаться, а заодно и подлечиться рядом.
Несмотря на включенный «рукою Москвы» зеленый светофор по всему миру, для Джуны эти времена связаны с постоянным ощущением сидения на пороховой бочке. Где бы ни находилась она, чем бы ни занималась – чествованием новых и новых гостей, слушанием стихов, работою над приборами и опытами, – в любую минуту ей могли позвонить и прислать за нею черную машину. Днем, ночью, вечером, утром…
Она жила каждый день, как последний. КРАСИВО.
Что спрашивать с «помойного кота поэта»? Он расплачивался за лечение стихами. Что спрашивать с композитора? Он писал на слова Джуны песни. Художники и скульпторы давали ей уроки живописи и пластики. Хирурги и другие врачи – сжатые курсы, восполняющие пробелы в образовании. Военные вручали военные ордена. Тренеры – черные пояса карате…
Все они думали, что общаются с обыкновенным человеком, не рассматривая вероятность воплощения на земле в обличье женщины бога медицины древней Месопотамии Нингишзида. Джуна в знаках изображала его на своих полотнах в виде змеи, обвивающей жезл, а иногда ноги. А может быть, она была ассирийской богиней Бау, что исцеляла руками людей и богов.
Сейчас, когда я пишу эти строки, тоска по ней исцеляется воспоминаниями.
Когда Джуна рассказывала о Звездном городке, она непременно приставляла палец к губам и шептала:
– Тс! Это секрет!
Все знали и не раз видели ее фотографии с космонавтами. Среди ее друзей их достаточно много.
Джуна до последнего дня утверждала, что опыты над нею были разными. Один из таких опытов – полет в космос. Она тихо это говорила, будучи уверенной, что ее прослушивают. И всегда показывала все свои длинные, скрюченные подагрой пальцы:
– Пять! Я была в космосе пять дней!
– Как там?
– Красиво! Синяя Земля! Там ничего не мешает тебе. Ты плывешь. Летишь. Пять дней свободы. Там и пан, и пропал. Там жизнь и смерть. Там Бог и Дьявол. Там на весь космос черноты – одно маленькое солнце. Но день всегда побеждает ночь. Тьму – свет. Добро побеждает зло. А правда – ложь. Так жизнь, Света, когда-нибудь победит смерть. И все приборы, что я делаю, увидишь, они даруют человечеству жизнь вечную. Человек будет жить долго-долго. Очень долго. И не стариться.
– Зачем?
– Что «зачем»?
– Зачем, Джуна, человеку жить долго?
– А ты разве не хочешь жить долго?
– Нет. Мне интересно, что там между жизнью и смертью. Тибетская книга мертвых говорит, и Египетская книга мертвых говорит, что смерть – великий шанс!
– Ты глупая женщина! Жизнь – это великий шанс!
– И жизнь. И смерть. И любовь… В космосе летать понравилось?
– Я каждый день могу летать и без всего этого. Так удобнее. Ты же мне не запретишь!
– Кто же тебе запретит?! Только не летай на людях. Убьют!
Эти ее заявления о космосе можно было бы списать на выдумку, или на ее, как принято говорить в Москве, «понты». Уж кто-кто, а Джуна была самою «понтовой» в Москве персоной – после Путина, конечно. И первые несколько встреч она разбрасывала передо мною свои «понты», как козыри в какой-то полудетской игре в «казаки-разбойники».
Но каждый раз историю о космосе она начинала шепотом, прикладывая указательный палец к губам. И обязательно показывала все пять пальцев, при этом говоря:
– Пять дней! Пять я была в космосе! Меня изучали, как организм мой – сможет ли там лечить? Сможет!
