Очутившись в конце июля в Миссури, Юргис принял участие в уборке хлеба. Люди, три или четыре месяца обрабатывавшие поля, могли потерять теперь весь урожай, если бы им не удалось найти недели на две помощников. Во всем штате чувствовался острый недостаток рабочих рук, агентства по найму развивали бешеную деятельность, из городов выкачивали всю свободную рабочую силу. Привозили даже целые вагоны студентов. Обезумевшие фермеры останавливали поезда и буквально силой уводили пассажиров к себе на работу. Нельзя сказать, чтобы они плохо платили своим батракам, — всякий мог ежедневно заработать полный стол и два доллара впридачу, а более расторопные получали по два с половиной и даже по три доллара.
Лихорадка сбора урожая носилась в воздухе, и, раз попав в этот район, не заразиться ею было невозможно. Юргис нанялся вместе с целой артелью и две недели работал от зари до зари — по восемнадцати часов в день. После этого он получил на руки сумму, которая в прежние бедственные дни была бы для него целым состоянием. Но что было делать ему с этими деньгами теперь? Конечно, он мог бы положить их в банк и при благоприятных обстоятельствах со временем взять обратно, когда возникнет надобность. Но Юргис был теперь только бездомным бродягой, и что знал он о банках, чеках и аккредитивах? Если бы он стал носить деньги с собой, в конце концов его, несомненно, ограбили бы. Что же ему оставалось, как не повеселиться на них? В один субботний вечер он отправился с товарищами в город. Шел дождь, и, не имея другого пристанища, Юргис зашел в пивную. Там нашлись люди, угостившие его, потом ему пришлось угощать других; было много смеха, песен и прибауток. Потом из глубины комнаты Юргису улыбнулось краснощекое и веселое женское лицо, и сердце его бешено заколотилось. Он кивнул девушке, она подсела к нему, и они выпили вдвоем, а потом он поднялся к ней в комнату, и дикий зверь проснулся в нем и зарычал, как рычал в дебрях до начала времен. Потом он вспомнил прошлое, устыдился и был рад, когда к ним присоединилась остальная компания. Опять пошло пьянство, и ночь прошла в диком кутеже и разгуле. В арьергарде резервной армии труда шла другая армия — армия женщин, по тем же суровым законам жизни боровшихся за существование. Богатые люди ищут удовольствий, и этим женщинам живется легко и привольно, пока они молоды и красивы. А позже, когда их вытесняют другие, более молодые и более красивые, они отправляются по следам армии рабочих. Иногда они приходят сами и делятся своим заработком с трактирщиком; иногда же их вербуют особые агентства, так же как и армию труда. Во время урожая они скопляются в городах, зимою держатся около лагерей дровосеков. Там, где расквартирован какой-нибудь полк, где прокладывают железную дорогу или роют канал, эти женщины тут как тут. Они рассеиваются по баракам и пивным, снимают комнаты, иногда по восемь — десять душ вместе.
Утром у Юргиса не осталось ни гроша, и он снова отправился бродяжничать. У него трещала голова, он был недоволен собой, но, согласно своему новому взгляду на жизнь, не позволил себе жалеть о случившемся. Он свалял дурака, но теперь все равно ничего не поправить. Зато это послужит уроком на будущее. Он шел вперед, пока движение и свежий воздух не прогнали головной боли и не вернули ему его силу и жизнерадостность. Так бывало всякий раз, потому что Юргис сохранял еще всю свою непосредственность и не научился смотреть на удовольствия с деловой точки зрения. Должно было пройти много времени, прежде чем он уподобился бы большинству других бродяг, которые скитались до тех пор, пока ими не овладевала тоска по женщинам и алкоголю, а тогда они нанимались к кому-нибудь, бросая работу в тот день, когда скапливали достаточно денег, чтобы отвести душу.
В противоположность им Юргис часто терзался угрызениями совести, от которых не мог избавиться. Раскаяние настигало его в самые неподходящие моменты и иногда доводило до пьянства.
Однажды ночью во время грозы он нашел приют в маленьком домике на окраине города. Хозяин оказался рабочим, славянином, как и Юргис, незадолго до того иммигрировавшим из Белоруссии. Он заговорил с Юргисом на родном языке и пригласил его обсушиться у плиты. У него не было для гостя свободной постели, но на чердаке лежала солома, и там можно было устроиться. Хозяйка готовила ужин, а трое ее детишек играли на полу. Юргис сидел, беседуя с хозяином об их родине, о местах, где они побывали, и о работе. Потом поужинали и посидели с трубками, болтая об Америке, о своих впечатлениях. Но вдруг Юргис остановился посреди фразы, заметив, что женщина внесла большой таз с водой и начала раздевать младшего из своих ребятишек. Остальные забрались на кровать и уснули, но малышу предстояла ванна. По ночам здесь бывает свежо, — объяснил рабочий, — и мать, незнакомая с американским климатом, стала одевать ребенка по-зимнему. Потом снова потеплело, и тогда у ребенка появилась какая-то сыпь. Доктор сказал, что маленького надо каждый вечер купать, и она — глупая женщина! — поверила.
