Вы думаете, кроме Лысой горы, Аллеи бабочек, Земляничного склона, Серебристого бора и Паучьей долины, там нет ничего? А таинственная, где быстрая, а где медленная река Саминка, образующая обширные заводи, по которым с такой лихостью скользят свирепые хищники — водомерки? Куда там неповоротливым дилетантам-аллигаторам. Скорость движения и ловкость водомерок немыслимы! По воде как по льду, «по морю аки посуху»… В самих же водных глубинах шныряют личинки стрекоз — чудовища такого облика и с такими гигантскими челюстями, что перед ними меркнут все наши представления об агрессии и кровожадности. А кроме личинок стрекоз есть ведь еще жуки-плавунцы — стремительно плавающие, несущие смерть батискафы; водные и сухопутные странствующие пауки-волки; юркие личинки сетчатокрылых осмилов, которые молниеносно бегают как по суше, так и под водой; крупные хищные водяные клопы-гладыши, которые отважно нападают не только на насекомых, но даже и на мелких рыб и могут проколоть человеческую кожу своим острым ядовитым хоботком… Всех и не перечесть!
На краю большого Паучьего оврага стоял наш сарайчик. Узенькая тропинка шла от самого сарайчика, огибая высокий — выше сарайчика — стог сена, вела в колоннаду сосен и решительно ныряла сквозь заросли ольхи и черемухи к маленькому сказочному мостику с одним перильцем. Под мостиком пряталась в высокой траве игрушечная на первый взгляд речка Саминка. Перейдя мостик, мы оказывались в Серебристом бору. Серебристом потому, что в августе голые стволы часто посаженных елочек покрываются великим множеством паутины… Именно здесь я обнаружил, что против солнца она — радужное сияние. Именно здесь я еще раз убедился, что мир полон неисчерпаемых тайн.
Из Серебристого бора мы попадали на просторную ровную поляну, над которой и господствовал крутой утес Лысой горы. Лысый склон был ориентирован точно на юг, поэтому весной он раньше всех очищался от снега, очень рано на нем вырастала трава, но быстро, не в силах вынести солнцепека, жухла и высыхала.
Как ни уютен и неисчерпаем Паучий овраг, но мы путешествовали и по его окрестностям. Великолепен густой, разнообразный Одинцовско-Барвихинский лес — то беспорядочно смешанный, то чистый дубовый или липовый или просветленно березовый, то мрачно еловый, а то вдруг просторный сосновый, торжественный. Этот лес был по одну сторону шоссе Одинцово — Барвиха, на запад, а по другую сторону, ближе к Москве, на восток, — исключительно смешанный лиственный лес, который мы почему-то назвали Молодым, хотя там встречались вполне взрослые и даже старые деревья — дубы и липы, растущие гнездами из небольших холмиков, которые называются курганами и которые как будто бы курганы и есть. В них, по рассказам местных жителей, похоронены то ли французы, павшие в войну 1812 года, то ли наши древние соотечественники, сложившие свои буйные головы в междоусобных раздорах гораздо раньше. Там и железнодорожная станция есть — Раздоры. Говорят, что на курганах велись раскопки и вместе с костями действительно находили кольчуги, щиты, мечи, кинжалы…
Кроме Паучьего в окрестностях Подушкина есть и другие овраги и овражки, и среди них один особенно живописный — Левитановский в Молодом лесу. Про этот овраг, заросший молодыми березами, нам рассказал впервые профессор-геолог Михаил Владимирович Гзовский, завсегдатай Подушкина, один из симпатичнейших людей, которых я когда-либо знал.
Это был удивительно живой человек, несмотря на серьезную болезнь, которая, собственно, и заставила его отказаться от геологических экспедиций.
С первых минут знакомства вы чувствовали себя с ним легко, а когда находилась серьезная тема для разговора — о подушкинской природе ли, о природе вообще, о путешествиях, о грибах, об астрономии, о минералах, о цветах и красках, о музыке, то разговор мог длиться до бесконечности, причем — в этом вы могли быть уверены — с равным интересом для обеих сторон. Помню, как однажды я приехал в Подушкино на велосипеде и на шоссе меня окликнул этот могучий, похожий на художника Шишкина бородач, который прогуливался со своей женой. Он застенчиво попросил у меня велосипед — прокатиться. Удивленный, я протянул ему руль. Шестидесятилетний Михаил Владимирович лихо вскочил в седло и быстро помчался по шоссе, с горы и в гору, только борода по ветру развевалась… Жена, Галина Владимировна, с тревогой наблюдала за проделками мужа, ведь он был серьезно болен и уже тогда перенес два инфаркта.
Михаил Владимирович — один из тех, увы, не слишком часто встречающихся людей, которые до конца жизни не разучились жить полной жизнью, не перестали удивляться тому, что удивления достойно. Двадцатый век не ослепил, не оглушил их; обладая огромными знаниями, они сумели остаться по-детски внимательными, восприимчивыми, границы мира для них не сузились в своей якобы познанности, а, наоборот, необычайно раздвинулись. Больше знаний — шире круг восприятия…
