— Ахмед, ты бывалый и много видел и слышал. Расскажи Джуре о большом городе Ташкенте, о пароходах на Амударье, об аэропланах.
— Хорошо, — ответил Ахмед. — Пойдем.
Они ушли в кузню, и Ахмед, искусный мастер, исправляя испорченное оружие, рассказывал Джуре о большом городе Ташкенте, об Амударье, о двигающихся без лошадей повозках, в которых ездят люди, и о том, как баи крали у дехкан воду. О многом узнал Джура впервые. Проговорили они до поздней ночи.
В крепости было два места, где всегда можно было застать Джуру: у Ахмеда в кузне, где он помогал ему, или в конюшне. В отряде лошадей для всех не хватало. Некоторым приходилось ездить на верблюдах или на яках. Джура осмелел и пристал к Козубаю с просьбой дать ему лошадь. Пусть это будет самая плохая, он и на это согласен.
— Откуда я тебе её возьму? Ведь ты, наверно, и ездить не умеешь.
— Умею. Я с детства ездил на быстрых яках.
Иметь коня стало пределом мечтаний Джуры. Тоскующий и хмурый, он ходил возле коновязи и жадными глазами выбирал лучшего коня. Иногда даже думал о том, что хорошо бы захватить коня силой и умчаться в родные горы.
«А дальше?» Этот вопрос, заданный самому себе, охлаждал его пыл.
Каждый день Джура предлагал свою помощь джигитам, чтобы они разрешали ему чистить и поить их лошадей, но джигиты не соглашались. Каждый ухаживал за своим конем и не имел права поручать это другому.
Это ещё больше распаляло желание Джуры иметь коня. Единственный человек, не только сочувствовавший Джуре, но и дававший ему ездить на лошади, был старый Джалиль, ординарец Козубая, который ухаживал за обеими лошадьми начальника. Джалиль большой был и поваром и ординарцем и считался признанным манасчи добротряда.
Однажды, услышав, как Джалиль поет о коне, Джура попросил его повторить песню и теперь всегда просил об этом, если только тот не был занят.
Так было и в этот день.
Козубай уехал к пограничникам, а Джалиль, сидя возле коновязи, помещенной за крепостью, чинил седло. Джура подошел к нему и сел рядом. Старика не надо было просить. Он ласково закивал головой, положил седло на землю и начал:
Джалиль ушел, а Джура долго сидел неподвижный, тоскуя о коне — мечте. Он смотрел вдаль невидящим взором. Вдруг удар по плечу вернул его к действительности. Сзади стоял улыбающийся Шараф.
— Видал, какого карабаира у басмачей отбили? Змей! Никому не дается. Видно, быть ему без хозяина.
— Где он? — воскликнул Джура.
— Во дворе крепости.
Джура, оставив далеко позади Шарафа, побежал туда. Он увидел привязанного к столбу высокого рыжего жеребца. Кругом стояли джигиты. Такого коня Джура ещё не видел. Конь был редкой золотистой масти, с пышной гривой и длинным хвостом. Сквозь тонкую кожу проступали жилки. Стройные, точно выточенные ноги ни минуты не стояли на месте. Огненные косящие глаза и раздувающиеся ноздри говорили о бешеном нраве. Жеребец дрожал, кружил возле столба и норовил укусить всякого, кто к нему приближался.
— К хозяину приучен. Чужому сразу не сесть, — раздавались голоса.
Именно о таком скакуне мечтал Джура, вспоминая строфы из «Манаса»:
