— Иди, — сказал он басмачу, снимая винтовку. Толстяк заохал. Второй басмач, рослый рябой человек, не скрывал своей вражды и не считал нужным притворяться дехканином, потерявшим овец. Потирая онемевшие кисти рук, так что слышен был хруст костей, он исподлобья, ненавидящими глазами смотрел на окружающих его людей.
— Подожди, Джура, — сказал Муса, — не горячись…
Все повернулись в его сторону.
— Садись! — крикнул Муса толстяку и, не ожидая, пока оторопевший от неожиданности басмач исполнит его приказание, сдернул сапог с его правой ноги.
Из снятого сапога Муса извлек небольшую, сложенную во много раз бумагу.
— Правильно мне сказали. Вот! — сказал он, потрясая письмом в воздухе.
В то же мгновение рябой басмач бросился к нему, вырвал бумагу и, засунув в рот, принялся с ожесточением жевать её. Все опешили. Муса подскочил к басмачу и, разжав ему зубы, вынул скомканное письмо.
Басмач рванулся, но не тут то было: Джура крепко держал его сзади.
— Шакалья глотка! — говорил он злобно. — Ты убил моего лучшего друга, и ты умрешь от моей руки! Я не буду связывать тебя. Где бы ты ни был, я найду тебя!
— Пропустите бандитов к Козубаю, — громко сказал Муса. — Ну, иди! — Джура подтолкнул прикладом одного из басмачей, остановившегося в нерешительности у входа в кибитку.
— Нельзя бить! Забыл приказ? Все надо делать по порядку. — И Муса дулом своего револьвера отстранил винтовку Джуры. Скоро к крепости привезли тело Ахмеда. Друзья убитого отвязали его труп, положили на кошму и молча внесли в ворота. Они не могли представить себе, каким образом был убит такой опытный боец, как Ахмед, который, бывало, в засаде один задерживал банду кэнтрабандистов. А теперь в операции Ахмед был не один — с ним были три бойца и такой находчивый человек, как Кзицкий. Немного погодя сам Кзицкий въехал во двор крепости и спрыгнул с коня, бросив поводья подбежавшему Тагу.
Кзицкий уже собирался войти в кибитку к Козубаю, но задержался: он услышал шепот.
— Начальник, — быстро говорил Шараф, — Муса поймал гонцов, которых имам Балбак послал к тебе, чтобы помочь Юсуфу и его людям.
Кзицкий, не обернувшись, шепнул: «Иди слушай», и осторожно нажал пальцами на потемневшую от времени дверь. Козубай сидел, поджав ноги, на широком сундуке, устланном барсовыми и козьими шкурами. Лицо его было спокойно. Стоявший перед ним басмач размахивал кулаками и неистово кричал, доказывая, что они дехкане и что Козубай поплатится, если не отпустит их. Прошло полчаса, но Козубай сидел все такой же сдержанный и, казалось, бесстрастный.
Наконец басмач, очевидно устав кричать, начал говорить тише, утирая ладонями льющийся с лица пот.
Козубай движением бровей дал понять Кзицкому, чтобы он остался на месте.
Басмач умолк.
Муса, стоявший тут же, подал Козубаю письмо, найденное у задержанных басмачей. Оно было написано по арабски.
— Уведи их в арестантскую, — приказал Козубай.
Козубай и Кзицкий остались вдвоем. Козубай повертел в руках письмо и протянул его Кзицкому.
Кзицкий развернул письмо.
Козубай внимательно следил за выражением лица Кзицкого, но оно было совершенно спокойное. Небрежно скомкав письмо, он бросил его возле очага.
— Ерунда! — сказал, зевая Кзицкий. — Письмо отца к сыну о семейных делах.
Дверь заскрипела, и вошел вестовой Козубая, оставив дверь открытой.
— Что тебе, Джалиль? — спросил его Козубай.
— К тебе дело, — ответил Джалиль, недоверчиво глядя на Кзицкого.
— Говори.
— Начальник, — сказал Джалиль, — все джигиты обижаются. Они говорят, что Кзицкий нарочно послал Ахмеда на верную смерть, потому что Ахмед с ним ссорился. Ахмед хотел обойти засаду басмачей, а Кзицкий послал его прямо. Ахмед так рассердился, как никогда. Он пошел, и его убили в упор из за камня.
— Правильно он говорит? — спросил Козубай Кзицкого.
— Да, — ответил Кзицкий, — правда. Я назвал Ахмеда трусом, когда он не захотел идти вперед.
За дверью послышались возбужденные голоса. Все хотели услышать, что скажет сам Кзицкий.
Козубай, прищурив глаза и подняв брови, тихо спросил:
— Зачем так сделал?
Кзицкий молчал. Он высокомерно смотрел на толпившихся у дверей членов добротряда.
— Я сам шел рядом с Ахмедом, — спокойно добавил он. Толпа зашумела.
— Эй, Шараф! — позвал Козубай.
— Шараф, Шараф! — раздались голоса.
Шараф вошел, жуя что то на ходу и вытирая о халат руки. Вслед за ним вошел Джура.
— Кзицкий шел на басмачей рядом с Ахмедом? — спросил Козубай у Шарафа.
Наступила тишина. Кзицкий смотрел в окно. Шараф поспешно проглотил пищу и ответил:
— Шел.
Кзицкий высоко поднял голову и пошел к двери. Все расступились, уступая ему дорогу.
— Расходитесь, — сказал Козубай.
В кибитке у Козубая остался один Джура. Он задумчиво смотрел в огонь и тихо говорил:
— Я думаю, думаю и не понимаю: почему басмачи стреляли в Ахмеда? Почему они не стреляли в Кзицкого? Басмачи, мне говорил сам Ахмед, стреляют сначала в начальника.
