— Нам надо поспешить. Абдулло-Джон еще не вернулся из операции.
— Ага… Так. Хорошо. Едем же скорее! И Кучак пожалеет о том, что он родился.
Перед утром Кучак, с трудом держась на ногах, уговаривал Кзицкого, садившегося на коня, не торопиться с отъездом, тянул его за полу халата и наконец стащил на землю.
Удар камчой ожег ему плечо. Кучак изумленно оглянулся. Второй удар заставил его закричать от боли. Сзади стояла Зейнеб. Кучак рассвирепел, вырвал камчу из рук Зейнеб и начал хлестать вокруг… Лошади прыгали и, сдерживаемые всадниками, становились на дыбы.
— Бандит, изменник! — кричал Муса Кзицкому, потрясая револьвером.
Тот стоял у костра и, скрестив руки на груди, стараясь быть спокойным, смотрел на Мусу.
— Не сметь, не сметь! — бормотал Кучак, отталкивая кулаком морду коня, на котором сидел Муса.
— И ты бандит! Я вас обоих застрелю, одной пулей! — крикнула Зейнеб и сорвала с плеча карабин.
Муса удержал ее.
— Вы умрете, оба умрете, — кричала Зейнеб, — потому что ты, Кучак, хотел отпустить врага и предателя и ел и пил с ним! Ты тоже враг!
— Я? — удивленно спросил Кучак. — Я враг? — И вдруг, спохватившись, закричал: — Подождите, не вяжите Кзицкого, он друг, друг! Вы ничего не понимаете, вы сейчас поймете!
Шатаясь, он подошел к коню Кзицкого и так резко сдернул с седла курджум, что конь пошатнулся.
— Вот, — сказал Кучак, подтаскивая курджум к костру. — Смотрите все, смотрите! Все поймете, все поймете, — бормотал он.
Схватив курджум, Кучак начал его трясти. Из курджума выпал окровавленный узел. Сопя, Кучак дрожащими руками начал разматывать тряпки. Из узла выпала голова. Она глухо стукнулась о землю, покатилась к костру и остановилась.
Зейнеб вскрикнула: из-под полузакрытых век на нее смотрел Тагай.
Кони храпели и пятились от костра.
— Вот враг, это был враг! — сказал Кучак, показывая пальцем на голову. — Он, — и Кучак кивнул на Кзицкого, — убил его и везет голову, чтобы показать большому начальнику. Ну, что, враг он? — И Кучак, утомленный всем происшедшим, сел у костра.
Все молчали.
— Дайте воды, — попросил Кучак.
Кто-то из бойцов подал ему бурдюк с водой. Кучак пил, вздыхал и снова пил.
— Куда ты теперь? — спросила Зейнеб у Кзицкого.
Кзицкий передернул плечами:
— Я был врагом басмачей, всегда был, но они силой держали меня у себя. А теперь я разделался. Мой главный враг, Тагай, мертв. Я собственноручно застрелил его, а этим ножом, — он показал нож, — отрезал ему голову и теперь везу в город, чтобы доказать, как я предан Советской власти. А там пусть решают.
— Ага! — торжествующе сказал Кучак.
— Пусть везет! — раздались голоса вокруг.
— Поезжай, — сказала Зейнеб.
— Нехорошо головы резать, наши этого не любят! — сказал кто-то из бойцов.
— А вы поверили бы мне без этого? А? Поверили бы? — вызывающе спросил Кзицкий. Он старательно завернул голову в тряпки и спрятал в курджум.
— Ну что? — спросил Кучак. — «Враг! Враг!»
— А где басмаческие винтовки? — спросил Муса, молчавший все это время.
— Там остались, можно потом взять. — Кзицкий махнул рукой в сторону Сауксая.
Кзицкий уже вдевал ногу в стремена, когда Муса сказал:
— Я ошибался. Ты большой человек, ты герой, тебя наградят. Я сам и со мной еще два бойца — мы проводим тебя с почетом в город. Много кишлаков по дороге, там все дехкане злы на басмачей, там многие знают тебя: поедешь один — не спасет тебя и голова Тагая. Я провожу тебя и буду охранять.
— Не беспокойся, я поеду один, — поняв хитрость Мусы, сухо сказал Кзицкий.
— Он поедет в Каратегин, — прошептал Кучак, упершись лбом в круп коня, чтобы не упасть.
— Вот и хорошо, я покажу тебе прямой путь.
— Не утруждай себя, я не могу принять этой жертвы, — сказал Кзицкий.
— Я рад быть тебе полезным, — возразил Муса. — Поедем вместе.
На улицу южного города въехали четыре человека. Прохожие останавливались и с удивлением смотрели на приезжих, одетых в меха. Солнце пекло, мухи жужжали, пыль висела в воздухе. А тепло одетые путники на хороших, но измученных лошадях ехали по самому солнцепеку. Милиционер с недоверием и тревогой посмотрел на их винтовки и потрогал кобуру. Приезжие остановились у дома, окруженного оградой. Муса прошел за ограду и вскоре возвратился с военным.
— Воды просил напиться, а сам хотел уехать, — говорил один боец, показывая на Кзицкого.
Муса молча показал на входные двери. Кзицкий с курджумом в руке вошел в дом.
— Начальника товарища Максимова нет, но его заместитель в кабинете. Я доложил. Пройдите, — сообщил Кзицкому военный и задержал Мусу у дверей кабинета.
Кзицкий вошел не сразу. Остановившись на пороге, он нерешительно посмотрел в полутьму: тяжелые гардины закрывали окна.
— Движимый раскаянием и полный сознания своей вредной деятельности, стремясь искупить… — начал Кзицкий заученную по дороге речь, но, узнав сидящего за столом, внезапно осекся.
— Пой, ласточка, пой! — сказал Козубай по-русски и потом добавил по-киргизски: — Как бы долго ни бегала лисица, все равно она попадет к охотнику.
Кзицкий выронил курджум, и голова Тагая глухо стукнулась об пол.
