Значит так, Лета. Покрасовалась тем, какая ты белая пушистая, но помни, мальчишка тебе не муж, и не любовник, а потому пусть ему не достанется того, что доставалось от твоей ревности мужчинам. Не пилить, не бухтеть, не придираться. Надо что-то, спроси его прямо. Беспокоит что-то, расскажи ему о своем беспокойстве. Подумаете вместе.
Наблюдатель в голове вздохнул так громко, что Лета вздрогнула и оглянулась.
— Вечно ты, а давай-ка сядем и вместе все решим. Учись у нормальных баб, Лета, изобрази страданье какое, тоску, заставь сделать то, что нужно тебе! А не слушай, что нужно другому.
— Да хватит уже. Горбатого могила исправит, — Лета отмахнулась и встала. Ушла к двери — постоять, прислонившись спиной и расправляя плечи. А то уже пословицы о горбатых в голову лезут…
Когда совсем стемнело, Лета обнаружила — кончились сигареты.
В длинном дворе окна бросали светлые квадраты на асфальт, из чьей-то форточки пахло жареным луком, а на скамейке под старым вязом пили и мирно матерились.
Продавщица, похожая на собственную розовую кофточку, выдала Лете блестящую пачку, громко рассказывая и закатывая глаза под ярко-синие веки с ярко-черными ресницами:
— Тоже мне, дегустатор, водка ему паленая! Я говорю, та все равно щас в кустах-то и вылакаешь, а туда же крутит в лапах, этикетку чуть не нюхает, паленая что ли? Тьфу! Ага, пожалуйста.
Над крышами одноэтажных домов всходила луна, красная и надутая, как шар на пределе.
— Во лунища, — сказал над ухом негромкий голос, и Лета чуть не уронила пачку.
— Чего подкрадываешься? — говорила сердито, а внутри тихо запела радость.
— Я же кот, — он пошел рядом, плавно и неслышно ставя ноги.
— Логично…
Перед углом дома остановились, глядя, как луна медленно лезет вверх, еле заметно светлея. Лете очень хотелось спросить, о девочке. Но было страшно, что сказанное ее опечалит. Потому просто стояла и смотрела, слушая, как он тихо дышит рядом.
— Давай куда-нибудь спутешествуем, — он толкнул ее плечом, — глаза закроем и уууух, прыгнем.
— А куда хочешь?
— Твой вечер. Твоя луна. Давай быстро, не думай!
Вдруг схватил ее руку и дернул, увлекая вперед.
Мой вечер. Моя луна!
Лета зажмурилась и прыгнула. Не думая.
Ноги глухо стукнули, проминая песок. Открыла глаза, отпуская руку и прищуриваясь, огляделась, пытаясь что-то увидеть.
— Максим! — прокричал над ухом испуганный женский голос. И послушно вторя ему, издалека донесся мужской, низкий, — Макс? Ты где?
Разбрызгивая невидимую в темноте воду, женщина пробежала, толкнув Лету, зачернел силуэт на фоне серебряной лунной дорожки и исчез. Только новый испуганный крик остался, удаляясь:
— Максимка? Да где ты?
Полукруг просторной бухты был черным, с посеребренной водой и зубчатыми далекими скалами на краях. За широким пляжем светились квадраты окон, перечеркнутые столбиками веранд. Оттуда слышались голоса, звон посуды, и ленивый лай чьей-то собачки.
— Ребенка ищут, — расстроилась Лета, — вот же, совсем темно, а он потерялся. Не дай Бог в воду полез.
Дзига повернулся в сторону, противоположную той, куда убежала женщина.
— Дурак он, что ли, — отозвался весело, — смотри, там, где коряга.
— Не вижу. Веди скорее.
Они быстро пошли по мокрой полосе песка, крики стихали вдалеке. А коряга чернея, вырастала, торчала на фоне ночного серебра обломками веток.
— Я вижу, я ж кот, — объяснял Дзига, толкаясь рядом, — щас, ну видишь?
Только теперь Лета увидела темный комок и блеснувшие в темноте глаза. С разгону опустилась рядом на корточки, вытерла свою щеку, влажную от жаркого пота.
— Это ты Максим? Чего молчишь, мама вон бегает, ищет.
— Ну, я, — недовольно ответил ночной партизан, — а чего они смеются. Я на рыбалку хотел, с дядей Вовчиком. А папа кричит, проспишь проспишь.
Пошарив в кромешной тени, Лета нащупала жесткие волосы, горячее ухо и согнутое плечо, взяла упрямую руку.
— Вставай. Они ж думают, ты утоп. Мама там плачет уже. До утра собрался тут куковать?
— Не… Я удочку прятал. Чтоб утром сразу. В ямке вот.
— Максим, — долетел женский, полный слез голос. И следом грянул над самым ухом радостный Дзигин:
— О-хэй! Здесь он!
Мальчик потоптался, вздохнул и тоже закричал басом:
— Ма-ма!
Вытащил руку из Летиных пальцев и пошел прочь, шлепая по мелкой воде босыми ногами. Навстречу ему ахали и смеялись, кричали что-то радостно-укоризненное.
— Ничего не потерялся, — сурово возражала маленькая тень, вырываясь из объятий тени побольше, — там был кот. И тетя. Просто кот. Черный.
— Это про тебя, — шепнула Лета.
Они быстро обогнули корягу, прячась в тени, падающей на серебро. И пошли дальше, уходя от дощатых домиков с яркими квадратами желтого света. Лета нагнулась, стаскивая кроссовки, скинула на руку куртку.
— Жарко. Наверное, август. Прекрасно как — август, ночь, море. Ты был на море ночью, в августе?
— Откуда ж. В первый раз вот.
— Тогда загадывай желание.
— Примета такая? — он тоже шлепал по щиколотку в мокром серебре, не подкатив штанин, держал кеды за шнурки.
— Не знаю. Я так решила. Если что в первый раз, то можно загадать, пусть сбывается.
— А ты загадала, когда мы летали? Когда я тебя летал?
— Нет. Не успела. Вот же…
