часть, оставляя только вторую – «чистых нег», тем самым выдавая истин-ную цель своего замысла – не «трудов», а просто безбедной, не обреме-нённой материальными заботами жизни.1
Герой ещё окончательно не решил, он ещё колеблется: «Отложил я свидание на первое октября, дабы дать себе время одуматься … гляделся во все
зеркала … и из всех зеркал на меня смотрела … наспех загримированная личность».2 Уже прибыв в Тарниц, он продолжает сомневаться: «А может быть …
он изменился и больше не похож на меня, и я понапрасну сюда приехал. “Дай
Бог”, – сказал я с силой – и сам не понял, почему я это сказал, – ведь сейчас
весь смысл моей жизни заключался в том, что у меня есть живое отражение, –
почему же я упомянул имя небытного Бога, почему вспыхнула во мне дурац-кая надежда, что моё отражение исковеркано?».3
Герман Карлович не лишён интуиции, она (или автор, или Бог – нужное
подчеркнуть) не жалеет для него спасительной подсказки, но выбор – за ним, выбор, в котором заключён весь смысл его жизни. Трудный выбор – почти на
три страницы даётся ещё «время судьбе переменить программу»: «…я почему-то подумал, что Феликс прийти не может по той простой причине, что я сам
выдумал его, что создан он моей фантазией, жадной до отражений, повторе-5 Там же. С. 441-442.
6 Там же. С. 444-445.
1 Долинин А. Истинная жизнь… С. 275.
2 Набоков В. Отчаяние. С. 445.
3 Там же. С. 447.
214
ний, масок, – и что моё присутствие здесь, в этом захолустном городке, нелепо
и даже чудовищно».4
Поистине, прозрение наконец-то постигло героя – поздравить бы и облегчённо вздохнуть! Но это момент, а момент преходящ, и к нему снова возвращается «фантазия, жадная до отражений, повторений и масок», каковые он и
видит на каждом шагу, бродя по этому городку, где памятник какому-то гер-цогу кажется ему похожим на петербургского всадника, а натюрморт в табач-ной лавке – на виденный у Ардалиона. Его зрение во всём настроено теперь на
плагиат, оно обобщает, пренебрегая деталями, и тем самым ставит непреодолимую преграду в познании бесконечного разнообразия мира. Одна же «фантазия», то есть воображение, не подкреплённое знанием, шедевров не сулит, полагал Набоков, оно ведёт «лишь на задворки примитивного искусства».1
В непосредственном подступе к центру композиции романа (конец четвёртой – начало пятой главы) – роковому в нём рубежу, Герман Карлович, подходя к скамье, где ждал его Феликс, видит его палку, которая, «небрежно
прислонённая к сиденью скамьи, медленно пришла в движение
на другую скамью – подсудимых. Ещё раз, в последний момент, предупре-ждающим (и замеченным!) движением палки герою предоставляется возможность противостоять наваждению: «На мгновение, говорю я, он мне показался
так же на меня похожим, как был бы похож первый встречный. Но … черты
его встали по своим местам, и я вновь увидел чудо, явившееся мне пять месяцев тому назад».3 «По своим местам» – то есть без движения, как у мёртвого, жизнь же – это вечное движение, изменчивость, игра, многообразие, это так
ясно, никаких философий не требуется. Поразительно, как заботливая судьба
(автор, Бог?) с тревожностью и терпением материнской опеки, вновь и вновь
пытается образумить безумца, но, что называется, вотще.
Состоявшийся тогда разговор с Феликсом, с его сентенциями типа «философия – выдумка богачей», или «всё это пустые выдумки: религия, поэзия…», повествователь вспоминает как доказательство того, что в Феликсе, «мне кажется, был собран весь букет человеческой глупости»4; и это немедленно вызывает в нём, по контрасту, волну бахвальства со ссылками на какие-то изре-чения, которые он где-то «слямзил», с упоённой констатацией, что «восхити-4 Там же. С. 449.
1 Набоков В. Строгие суждения. С. 46.
2 Набоков В. Отчаяние. С. 450.
3 Там же. С. 451.
4 Там же. С. 453.
215
тельно владею не только собой, но и слогом», с перечислением двадцати пяти
употребляемых им почерков – и все, как есть, в наличии в излагаемой повести.5 Отметим ещё раз: контакт с любым человеком (и тем более – с бездом-ным бродягой) вызывает в герое всплеск чувства превосходства, что всегда
провоцирует в нём потребность самоутверждения посредством унижения
«другого», и практически все «другие» рассматриваются им как объект для
манипуляций (хотя на самом деле зачастую всё обстоит как раз наоборот –
жене Лиде и Ардалиону это удаётся до смешного легко).
Единственный персонаж, к которому протагонист питает некое уважение и
с которым он готов считаться, – это «определённый, выбранный мной человек, тот русский писатель, которому я мою рукопись доставлю, когда подойдёт
срок»1 (не подозревая, правда, что это и есть его, Германа Карловича, строгий
