злокозненные последствия не только для себя самого, но, через заражённых
его химерами или цинично таковыми пользующимися, – также и для «города и
мира».
Все дороги вели Набокова к «Дару». Прирождённый автодидакт – сам се-бе лучший учитель, он упорно стремился стать подлинным «антропоморфным
божеством», в совершенстве владеющим искусством управления своими персонажами, «рабами на галере», – от романа к роману копил опыт, исправлял
ошибки, оттачивал мастерство. Но наперекор ему, грозя сбить с ног, неслась
«дура-история», ставя на его пути почти непреодолимые препятствия, загоняя
в тупик. На 1933 год всё сошлось: невозвратность России, патологические
корчи страдальцев «парижской ноты», постоянно домогавшихся дискредитировать упрямца-одиночку Сирина, пишущего «ни о чём» (Гиппиус); утечка
читателей и издателей, неизбывные материальные заботы, всё чаще подступа-ющее осознание неизбежности перехода на англоязычные рельсы, и, наконец,
«Зоорландия», на этот раз не в далёкой России, а по месту жительства, в Берлине, грозившая лишить последнего – пусть постылого, но спокойного убежища для работы.
Разбег, наработанный четырнадцатью годами литературного труда в эмиграции, грозил надорваться, выдохнуться и пропасть даром, если вот сейчас, сходу, с шестом опыта наперевес, не прыгнуть на предельную, несравненную с
прежней, высоту, не достигнуть пика, заслуженного всей предыдущей работой
над собой.
Прыжок состоялся. Вся серия предыдущих романов относится к «Дару»
как нарастающей мощи разбег с шестом к рекордному взлёту над головокру-жительно поставленной планкой. А толчком послужил кумулятивный эффект
накопившейся литературной (и не только литературной!) злости Набокова, нашедшей подходящий себе объект – бедного Николая Гавриловича, сосредо-точившего на себе весь наболевший, готовый взорваться заряд экзорцизма, потребности в изгнании бесов, сломавших судьбу России.
В 1938 году, в ответном (через посредника-агента) письме критику А.
Назарову1 (едва ли не самому проницательному из современников писателя), 1 А.И. Назаров (1898-1981), эмигрант из России, с начала 1920-х гг. жил в Нью-Йорке,
«был автором нескольких проницательных книг по русской истории и литературе, а
235
назвавшему «Дар», во внутренней рецензии для американского издательства,
«книгой ослепительного блеска», которую, за исключением «определённо слабой» четвёртой главы, можно было бы даже назвать «произведением гения», –
однако весьма сомневавшемуся, дорос ли до неё американский читатель, – раз-гневанный автор назвал именно эту главу «главной книгой» своего героя:
«…интерпретация моим героем жизни Чернышевского (на что у меня ушло, между прочим, четыре года работы), поднимает мой роман на более высокий
уровень, придавая ему эпическую ноту, и, так сказать, размазывая порцию
масла моего героя на хлеб всей эпохи. В этой работе (Жизнь Чернышевского) поражение марксизма и материализма становится не только очевидным, но и
оборачивается художественным триумфом моего героя».1 Правда, в данном
случае, при желании и возможности, рецензент мог бы поправить автора (ука-зав страницу в тексте романа), что отнюдь не его герой, а другой, и не слишком приглядный персонаж, – бездарный писатель Буш – «отозвался о “Жизни
Чернышевского” как о пощёчине марксизму (о нанесении коей Фёдор Константинович при сочинении нимало не заботился)».2
Суждения Набокова разных лет и обстоятельств зачастую бывали выраженно ситуативны, – вплоть до прямых противоречий, – он всегда оставлял
себе простор для маневра. В данном случае, уязвлённый отказом редакции
«Современных записок» от публикации четвертой главы «Дара» и надеясь на
полную публикацию романа в Америке, он, обращаясь к неизвестному ему, русскому по происхождению, но американскому по адресу критику, счёл возможным откровенно и всласть отыграться на Чернышевском, сделав его едва
ли не козлом отпущения, так сказать, за всё и про всё. Почти пятнадцать лет
спустя, в изложении краткого содержания «Дара» для американского издательства им. Чехова (наконец-то, в 1952 году, выпустившего роман целиком), Набоков повторил свой выпад, назвав Чернышевского человеком, «которого
Ленин и его банда провозгласили своим предшественником».3
Пока же, за неимением возможности покинуть Берлин, Набоковы в конце
лета 1932 года переселились к Вериной кузине, в далёкий от центра западный
пригород, где они оказались «в почти идиллической глуши», на Несторштрас-се, 22. Здесь, в двух (из четырёх) комнатах уютной и просторной квартиры им
также являлся частым критиком и комментатором по вопросам русской культуры в
“Нью-Йорк Таймс”». См.: Leving Y. Op. cit. P. 428-429.
1 Leving Y. Keys to Тhe Gift... P. 432.
2 Набоков В. Дар, С. 369.
3 Leving Y. Keys to Тhe Gift… P. 506.
236
