ужасного дня), Цинциннат Ц. ясно оценил своё положение»3 (курсив мой –
3 Там же. С. 12.
4 Там же.
5 Там же. С. 14.
1 В. Набоков. Приглашение на казнь, с. 15.
2 Там же.
3 Там же, с. 15-16.
258
некое «
полное смятение героя, так как оказывается, что «нынче» никакого похода в
Тамарины сады не было, а приснились они, видимо, на тюремной койке, после
ужасного дня, когда состоялся публичный суд с «крашеными» и почти нераз-личимо похожими адвокатом и прокурором, с журналистами и зрителями, но
«одна только круглоглазая Марфинька из всех зрителей и запомнилась ему».4
Неотличимые «крашеные», в полном соответствии с законом, полагают нетер-пимой «непроницаемость» Цинцинната на фоне обязательной всеобщей «про-зрачности», за что ему и полагается «красный цилиндр» – фигура речи, смысл
которой был понятен в этом обществе любому школьнику.
В ночном плаче Цинцинната после этого ужасного дня – гимн природе, создавшей человека во плоти его, и нестерпимая боль и ужас при одной мысли
о надругательстве, каковое представляет насильственное его, – произведения
природы, – уничтожение: «А я ведь сработан так тщательно, – думал Цинциннат, плача во мраке. – Изгиб моего позвоночника высчитан так хорошо, так
таинственно. Я чувствую в икрах так много накрученных вёрст, которые мог
бы в жизни ещё пробежать. Моя голова так удобна…».5
Уже один только этот плач – отрицание даже самых изощрённых попыток втиснуть смысл романа в рамки той или иной готовой теологической конструкции, будь
то гностическая или платоническая её модели или то или иное сочетание их обеих.
«Плотское» никогда и никоим образом не являлось для Набокова чем-то, от чего он хотел бы избавиться, – напротив, он любил и умел радоваться жизни во всех её проявлениях. Даже В. Александров, подчёркивающий важную
роль «потусторонности» в мировоззрении Набокова, отмечает, что «Цинциннат сходен со своим создателем в том отношении, что его обострённая чувствительность обусловливает его внимание к объектам здешнего мира и понимание их… Он всё равно любит свою ничтожную, ужасающе неверную … же-ну, тоскует по Тамариным Садам … даже скучает по городским улицам … его
отношение к материальному миру отнюдь не стопроцентно враждебное, что
свойственно гностике».1 Кроме того, Набокову вообще было несвойственно
заимствовать что бы то ни было в готовом, с начала и до конца упакованном
виде, – алхимия его творчества в любом случае оставалась уникальной и неповторимой, хотя он и очевидно лукавил, отрицая какое бы то ни было заимство-вание или чьё бы то ни было влияние.
4 Там же, с.16.
5 Там же, с.17.
1Александров В.Е. Набоков и потусторонность. СПб., 1999. Гл. III. Приглашение на
казнь. С. 128.
259
II.
Эта глава представляет собой своего рода анамнез, объясняющий специ-фику личности героя, предопределившую его неизбежное «приглашение на
казнь». «Цинциннат родился от безвестного прохожего и детство провёл в
большом общежитии»; с матерью, «щебечущей, щупленькой, ещё такой молодой на вид Цецилией Ц.», он познакомился «мимоходом», совсем уже взрослым.2 «Некоторую свою особость» – быть «одиноким тёмным препятствием»,
«не пропускать чужих лучей», он понял очень рано и старался скрывать, понимая, что это опасно – притворялся «сквозистым».3 Тем не менее, сверстники
чувствовали, что на самом деле он непроницаем, и играть с ним не любили:
«…вдруг от него отпадали». Учитель, затрудняясь понять его, «в досадливом
недоумении» спрашивал: «Да что с тобой, Цинциннат?». Зимой, возвращаясь с
вечернего катания на санках, он, устремляя взгляд в небо, думал: «Какие звёзды,
– какая мысль и грусть наверху, – а внизу ничего не знают»,4 – и что же, такое
романтическое восприятие и другие особенности личности этого ребёнка не
объяснимы никак иначе, нежели архаическими изысками давно изжитой рели-гиозной эклектики?
С. Давыдов включает фразу о звёздах в ряд критериев, определяющих
Цинцинната как прирождённого гностика,1 он ссылается и на многие другие
живописные чёрточки гностики, украшающие этот роман, – и всё же чем-то
искусственным отдаёт тщательная, кропотливая, с натяжками и домыслами
подгонка всего текста только и исключительно под древний эсхатологический
миф. Любопытно, что, знакомя читателей с основами гностических мифов, Давыдов дважды ссылается на изданную в 1913 году в Петербурге монографию «В
поисках за божеством: Очерк из истории гностицизма», автором которой был
Ю.Н. Данзас, скрывавшийся, правда, за псевдонимом Юрий Николаев.2 Данза-сы, среди прочих, числятся в «Других берегах» в списке состоявших в «разно-образном родстве или свойстве» с Набоковыми,3 и связи эти постоянно поддер-живались – так что с большой долей вероятности книга эта могла быть подарена
