затронуть и ещё одну, крайне болезненную теперь для него тему: неизбыв-1 Там же. С. 180-181.
2 ВН-ДБ. С. 28-29.
3 Долинин А. Комментарий… С. 83-84.
4 Набоков В. Дар. С. 181-182.
5 Там же. С. 172, 182; см. также: С. 174, 179.
334
ную ностальгию по родным местам. Но и воображая себе маловероятную
картину возвращения и какого-то, хотя бы частичного узнавания знакомых с
детства окрестностей, «хотя бы потому, что глаза у меня всё-таки сделаны из
того же, что тамошняя серость светлость, сырость», – герой не намерен впустую сокрушаться о том, что «ушло в даль», а, верный своему оптимистиче-скому стоицизму, здесь и сейчас преобразует память о безвозвратном в плоды
творчества.1 Именно эта способность к творческой компенсации перенесённых
утрат и обещает Фёдору в будущем оказаться «…на перевале, быть может, к
счастью, о котором мне знать рано (только и знаю, что будет оно с пером в
руке)».2
«Автор нашёл верные слова для изображения ощущения при переходе в
деревенскую обстановку», – снова слышим мы уже почти забытый голос рецензента, который, терпеливо и уважительно уступая последним вторжениям
перебивающего его авторского «я», затем полностью цитирует его «велоси-педное» стихотворение и даже присовокупляет к нему перечисление всех
остальных летних детских забав, пока, наконец-то, не прорывается к завер-шающей критической оценке всего представленного опуса. В ней же – всё в
высшей степени для автора лестное: «миниатюры, но … с … феноменально
тонким мастерством … отчётлив каждый волосок … присутствие мельчайших черт … внушено порядочностью и надёжностью таланта … соблюдение
автором всех пунктов художественного договора … в пределах, себе поставленных, свою стихотворную задачу Годунов-Чердынцев правильно разрешил… Каждый его стих переливается арлекином… Кому нравится в поэзии
архиживописный жанр, тот полюбит эту книжечку… У, какое у автора зрение! … может быть, именно живопись, а не литература с детства обещалась
ему. В заключение добавим… Что ещё? Что ещё?».3
И здесь препорученный было воображаемому идеальному читателю
неукоснительный панегирик споткнулся вдвойне, усомнившись и в авторе (в
себе), и в критике: «Неужто и вправду всё очаровательно дрожащее, что снилось и снится мне сквозь мои стихи, удержалось в них и замечено читателем...», – вопрос нешуточный, о главном: есть ли в стихах «ещё тот особый
поэтический смысл (когда за разум зашедший ум возвращается с музыкой), который один выводит стихи в люди?».4 Отвечать на этот вопрос герой будет
1 Там же. С. 182-183.
2 Там же. С. 183.
3 Там же. С. 183-185.
4 Там же. С. 185-186.
335
в третьей главе, когда достаточно созреет, чтобы, оглянувшись, критически
оценить себя прежнего.
А пока: «Внешний вид книги приятен», – и Фёдор отправляется к друзьям, в радостном нетерпении уже представляя себе материнскую за него гордость, когда она, живущая с его сестрой Таней в Париже, прочтёт о нём хва-лебную статью.
«Но что мне внимание при жизни, коли я не уверен в том, что до последней, темнейшей своей зимы, дивясь, как ронсаровская старуха, мир будет
вспоминать обо мне?»1 – этим риторическим вопросом Набоков по-разному, но одновременно испытывает и читателя, и персонаж. Читателю поможет подсказка в «Комментарии» Долинина: «ронсаровская старуха» является аллюзи-ей на сонет французского поэта 16-го века Пьера де Ронсара, в котором он корит свою возлюбленную за «гордый холод», призывает ценить «день живой» и
сулит ей «на склоне лет», когда он будет «под землёй», стихами напоминать о
себе, – и тогда она запоздало оценит, что была для поэта той самой «вы», которая увековечена, «озарённая моим бессмертным даром». На русский язык
этот сонет был переведён самим Набоковым ещё в 1922 году, и Долинин, со
ссылкой на юбилейный пятитомник 1999-2000 годов, цитирует его полностью.2
Что же касается Фёдора, подобно Ронсару претендующего на посмертную
славу, то хотя он пока в этом не совсем уверен, нельзя не узнать в нём природных «чар», которыми с детства был щедро наделён его автор, – воображения, рисующего будущий успех «прилежного ученика»: «А всё-таки! Мне ещё далеко до тридцати, и вот сегодня – признан. Признан!» – настаивает на своём
герой, и это немедленно окупается – всплеском творческого импульса, словно
бы иллюстрирующего действенность вышеуказанной психологической установки: «Благодарю тебя, отчизна, за чистый…» – но здесь автор ставит ему
поучительную подножку. Подбирая эпитеты к слову «дар», Фёдор так и не
вспомнит единственно ему нужный, – от той самой «ронсаровской старухи» –
«
дар? «Счастливый? Бессонный? Крылатый? За чистый и крылатый дар. Икры.
Латы. Откуда этот римлянин?».3 «“Этот римлянин”, – комментирует Долинин,
