ему давно знакома и привычна: в доме пописывали все…». И все они перечисляются, каждый – со своим излюбленным жанром: сестра Таня со своим «аль-1 Долинин А. Комментарий… С. 216.
2 Набоков В. Дар. С. 303.
3 Адамович Г. Возрождение. 1937. 15 окт. № 4101.
4 Набоков В. Дар. С. 304.
5 Там же. С. 304-305.
382
бомчиком с ключиком», мать, писавшая стихотворения в прозе, отец и дядя
Олег «складывали стишки на случай», – вплоть до тёти Ксении, писавшей
только по-французски (особенно популярной в петербургском свете считалась
её поэма «La femme et la panthere»), и одного «настоящего» поэта, двоюродного дяди матери, князя Волховского, издавшего «толстый, дорогой ... том томных стихотворений “Зори и Звёзды”».1 То есть фактически в этом списке при-сутствуют почти все формы и жанры дилетантской поэзии конца ХIХ – начала
ХХ века.
Причём, хотя отец Фёдора «мало интересовался стихами, делая исключение только для Пушкина»,2 именно он, в долгосрочной перспективе, оказал
доминирующее влияние на формирование поэтических вкусов сына. Приписав
Фёдору раннее увлечение новейшей поэзией, которую его отец полностью от-вергал, считая её не более чем «вздором» и «мордой модернизма», автор (не
слишком любивший признаваться, что сам он начал приобщаться к ней запоздало – в Крыму, познакомившись с Волошиным) помогает своему герою со
временем расставить всё по своим местам: Фёдору, по мере созревания его
таланта, пришлось убедиться, что в основе своей отец был прав: от всей этой
новой поэзии «уцелело очень мало, а именно только то, что естественно продолжает Пушкина»; ошибкой же отца было то. что он в этой новой поэзии «не
захотел высмотреть длинный животворный луч любимого своего поэта».3 И, наконец, в завершение описания двухстраничного пассажа, посвящённого рассказчиком «атмосфере сочинительства» в его семье, нельзя не отметить отте-нённой ностальгией и мягким юмором интонации, с какой отдаётся дань пре-исполненной любви и благодарности памяти.
Вспоминая свою первую возлюбленную, Фёдор сравнивает строй новых
своих стихов со строем тех, старых: «Слова тех были забыты».4 Тогда, спеша
научиться претворять «шум любви» в стихи, он «соорудил себе – грубую и
бедную – мастерскую слов»; и теперь он делится с читателями воспоминаниями о
тогдашних своих неумелых попытках заполнить «жаждущее петь пространство».5
Позднее, – так же, как и в своё время его автор, – Фёдор поддался соблазну стихо-ведческих изысканий Андрея Белого, и потребовалось немало времени и усилий, прежде чем он избавился от уз этой «уродливой и вредоносной школы»,6 приёмы
которой карикатурно уподобляются им чему-то «вроде той шаткой башни из ко-фейниц, корзин, подносов, ваз, которую балансирует на палке клоун, пока не
1 Там же. С. 305.
2 Там же. С. 306.
3 Там же. С. 306-307.
4 Там же. С. 305.
5 Там же. С. 308.
6 Там же. С. 310.
383
наступает на барьер, и тогда всё медленно наклоняется над истошно вопящей ло-жей, а при падении оказывается безопасно нанизанным на привязь».1
Тем не менее, герой не сомневается, что и тогда ниспослано было ему испытывать подлинное вдохновение, божественное волнение, которое, хотя и
«гасло на гибельном словесном сквозняке», но, по избавлении от тенёт порочных схем, затёртых рифм и прочих ненужных уз, обещало обрести и «годные
для дыхания слова».2 «Считать себя бездарностью, – полагает протагонист, –
вряд ли было бы лучше, чем верить в свою гениальность: Фёдор Константинович сомневался в первом и допускал второе, а главное, силился не поддаваться
бесовскому унынию белого листа».3
Авторефлексия возвращает Фёдора к периоду подготовки первого его
сборника «Стихи»: именно тогда «первое чувство освобождения шевельнулось
в нём», – даже сейчас кое-что из тех стихов (например, о закатившемся мяче) видится ему как «живое и верное». Из тиража в 500 экземпляров, изданных за
свой счёт (продал оставшийся от былого богатства золотой портсигар), был
продан всего пятьдесят один; кто были эти читатели, так необходимые начи-нающему поэту люди «с вдумчивыми глазами и белой книжечкой в ласковых
руках», осталось неизвестным, за одним исключением: один экземпляр два
года назад купила Зина Мерц.4 Для неё Фёдор, «исполнен блаженнейшего чувства», сейчас и сочинял стихи, записанные, однако, неотличимо от прозы и с
первых строк предъявляющие адресату нечто вроде воззвания с изложением
требований обязательного в своей неукоснительности манифеста: «Люби лишь
то, что редкостно и мнимо, что крадется окраинами сна, что злит глупцов, что
смердами казнимо; как родине, будь вымыслу верна… О, поклянись, что… ».5
Телефонный звонок, прервавший «пульсирующий туман» сочинительства
в самый момент призыва к какой-то, очень, видимо, важной клятве, может показаться несколько странным, если не сказать, подозрительным: это был «неведомый абонент» русского происхождения, второй раз со вчерашнего дня «по
