умер и тело его обмывали», эта процедура напомнила двоюродному брату покойного какую-то из известных картин, изображающих «Снятие со креста». И завершает этот краткий, но перенасыщенный конспект темы «ангельской ясности»
«посмертное надругание, без коего никакая святая жизнь не совершенна»1 (кража
серебряного венка с надписью «Апостолу правды от высших учебных заведений
города Харькова» из железной часовни»).2
За откровенно фарсовой, нарочито оглупляющей героя интонацией этой
версии проглядывает ещё и сложившееся к этому времени негативное отношение Набокова ко всему, что он собирательно называл «христианизмом» (так, впрочем, он относился и ко всем другим, существующим в мире, нормативным
религиям – это не его «сказки»: «…у меня чудесная, счастливая, “своя” религия»3). Кроме того, косноязычный, не получивший сколько-нибудь системати-ческого общего образования Чернышевский обещал стать лёгкой жертвой
изощрённого мастера словесных игр, загодя поставившего перед собой цель
дискредитации проповедника ложных, с его точки зрения, идей. Стиль изложения, неточные, без кавычек, цитаты, тенденциозность трактовок, передержки, домыслы, далеко не всегда уместная ирония, а то и откровенно издевательский тон, – всё это выдаёт безудержное желание автора во что бы то ни стало
развенчать ложный и вредоносный образ, неразрывно сопряжённый в сознании Набокова с демоническими силами, опрокинувшими Россию в пропасть
путь». Эта биография послужила основным источником Набокова для четвёртой главы
«Дара». См.: Долинин А. Комментарий… С. 227, 296.
3 Набоков В. Дар. С. 372-373.
1 Там же. С. 373.
2 Там же. О Герцене, стихотворении Некрасова, картине «Снятие со креста» и часовне
см. подробнее: Долинин А. Комментарий… С. 296-298.
3 Набоков В. Письма к Вере. С.112; см.: письмо от 15 июня 1926 г.
408
ленинизма-сталинизма. Однако эффект этих усилий порой грозит теряющему
чувство меры автору не удержаться «на самом краю пародии» и соскользнуть
туда, где уже никакой «своей правды» нет, а «пропасть серьёзного» за почти
цирковыми выкрутасами автора уже и не разглядеть, – между тем, как это «серьёзное» слишком трагично, чтобы быть материалом, пригодным для перели-цовки в пасквиль.
Так, отмечается, что ещё и «третья тема готова развиться», и «довольно
причудливо» – интригуют читателя. Оказывается, это «тема путешествия», и
биограф, как будто бы речь пойдёт о чём-то забавном, сам себе грозит пальцем: «…коли недоглядеть … может дойти Бог знает до чего – до тарантаса с
небесного цвета жандармом, а там и до якутских саней, запряжённых шестёр-кой собак».4 Подлежит ли такое «путешествие» столь игривому с ним обращению или это всё-таки уже за гранью даже гальванизированного смехачества?
С другой стороны, здесь можно усмотреть и некую месть, которой аукну-лась Набокову давняя история: как уже упоминалось, в 1916 году, высмеяв в
классе беспомощную любовную лирику изданного юным автором первого
сборника его стихов, словесник и классный воспитатель Гиппиус дал ученику
Набокову («возмутительно» позволившему себе в шестнадцать лет мечтать в
стихах о возлюбленной, игнорируя переживаемое Россией трагическое время), штрафное задание: написать, начиная с восстания декабристов, сочинение об
истории революционного движения в России. Однако, прочтя написанное, он в
ярости прошипел: «Вы не тенишевец!». Что было в том гимназическом опусе –
осталось неизвестно, но вот теперь, если не за декабристами, то за Чернышевским писателю Сирину отправиться в «путешествие» в Сибирь придётся: «те-ма» обязывает.
Гиппиус тогда не зря рассвирепел: он почувствовал в начинающем поэте
герметичную, непроницаемую, упрямую замкнутость на своём внутреннем
мире и совершеннейшую отрешённость от всего, что грозит помешать этому
миру полноценно функционировать. Два года спустя, в Крыму (как об этом
уже упоминалось в разделе о крымском периоде эмиграции),1 он напишет программное стихотворение «Поэт», где утверждает своё право «с моею музою
незримой» «быть в стороне» от всего, что происходит у него на глазах («мир
сотрясается и старый переступается закон»), но определяется как некое условное, не относящееся к нему «там», которое «осталось где-то вдалеке».
Этот своего рода аутизм позднее оформился у Набокова в воинствующий
антиисторизм, психологически помогавший писателю справляться с жестокими и унизительными гонениями «дуры-истории», которые ему приходилось
претерпевать вместе со всеми беженцами из России. Однако, в отличие от по-4 Набоков В. Дар. С. 373.
1 См.: Набоков В. Стихи. СПб., 2018. С. 11-12.
409
этов и критиков-«парижан», он не желал предаваться отчаянию, а, «как бремя»
