Творческий опыт Фёдора уже уподоблялся онтогенезу, повторяющему
филогенез русской литературы. Но он не вспахивал целину, он шёл по стопам
своего учителя: недаром, как отмечено Долининым, «Годунов-Чердынцев состоит членом того же литературного сообщества, к которому ранее принадлежали
Подтягин, Лужин-старший и Зиланов – персонажи соответственно “Машеньки”,
“Защиты Лужина” и “Подвига”, и очередной двойник скрытого автора – писатель
Владимиров»1, с его английским университетским образованием и двумя опубли-кованными романами, – всё это отсылки к предшествующему литературному опыту Сирина, который «Дар» и его герой вобрали в себя, произведя кумулятивный
эффект, похожий на прыжок с шестом: с дальнего, с нарастающей силой разгона –
на высоту недосягаемого и поныне рекорда. Причём Фёдор, сознавая ответственность своего предприятия, собирается ещё какое-то время готовиться: для максимально сильного, своевременного и точного толчка, чтобы взлететь на желаемую
высоту, его будущей автобиографии понадобится «кое-что … из одного старинного
французского умницы» (уже знакомого читателю Делаланда), в мировоззренческих
и эстетических эмпиреях которого (самим писателем Сириным и конструируемых
посредством «алхимической перегонки» различных, импонирующих ему, в основном философских источников) он будет искать «окончательного порабощения
слов».2
Прорицание Зины кажется вдвойне оправданным: и в том, что «ты будешь таким писателем, какого ещё не было, и Россия будет прямо изнывать по
тебе, – когда слишком поздно спохватится», и в том, что «временами я буду
дико несчастна с тобой». Ещё бы: Фёдор давно знает за собой, что он способен
на объяснение в любви лишь «в некотором роде»,3 то есть в органическом, не-разрывном сочетании с его творческими планами, – и ему несказанно повезло, что Зина не только понимает, но и с готовностью приемлет нелёгкую, но и
преисполненную вдохновляющей миссии, совместную с настоящим творцом
судьбу.
И пусть в мечте, но тут же, не удержавшись от соблазна: «Ах, я должен
тебе сказать...» – Фёдор, с прорвавшимся вдруг энтузиазмом, пускается, под
видом перевода из Делаланда, вслух медитировать на предмет той судьбы, которую он хотел бы себе пожелать, – вплоть до сценария этакого, безоглядной
4 Там же. С. 522-523.
1 Долинин А. Истинная жизнь… С. 182-183.
2 Набоков В. Дар. С. 523.
3 Там же.
518
лихости пира по поводу собственной смерти.4 Это ли не последний, победный
аккорд, оставленный в назидание всем хоронящим себя при жизни Мортусам?
«А вот, на углу, – дом». Ну и что же, что у них нет ключей от квартиры, –
главный ключ, от судьбы, – в их руках. Некоторые внимательные читатели
удостоены особой привилегии: для них «не кончается строка», и «за чертой
страницы» их снова ждут «завтрашние облака». К чему приглашает последний
абзац «Дара», который, как давно разгадано специалистами, «представляет
собой правильную онегинскую строфу и перекликается с финалом «Евгения
Онегина».5
РУССКАЯ МУЗА И ЕЁ КАМУФЛЯЖИ
В ТВОРЧЕСТВЕ НАБОКОВА
Для героя «Дара» полное и счастливое воплощение обещанного ему «рисунка
судьбы» так и останется, увы, за чертой страницы… Но его автор оказался гораздо
удачливей: когда «тень, бросаемая дурой-историей, стала наконец показываться
даже на солнечных часах»,1 писатель Сирин, в августе 1939 года, с радостью принял
предложение М. Алданова прочесть через год вместо него лекции по русской литературе в летней школе при Стэнфордском университете. 20 мая 1940 года, за три
недели до вступления немецких войск в Париж, семья Набоковых на океанском
лайнере «Шамплен» покинула Францию. Новую жизнь в Америке Сирин начал уже
Набоковым. Принятый в Нью-Йорке русскими американцами, литературными критиками как само собой разумеющийся классик русской литературы2, Набоков в
июне 1940 года опубликовал эссе с обязующим названием «Определения». Обойдя
деликатным умолчанием все прошлые, в Европе, внутренние распри русской литературной эмиграции, он с поразительной ясностью и достоинством отдал дань
творческому пути, пройденному там за двадцать лет всей эмигрантской литературой. Этот своего рода манифест заслуживает нижеприведённого цитирования:
«Термин “эмигрантский писатель” отзывает слегка тавтологией. Всякий
истинный сочинитель эмигрирует в своё искусство и пребывает в нём. У сочи-4 Набоков В. Дар. С. 523-524; Долинин даёт справку, что приводимый Фёдором далее
пассаж больше всего напоминает рассуждение Монтеня в эссе «О суете» (“De la vanite”) о том, какая смерть могла бы оказаться для него самой лёгкой и даже желан-ной: Долинин А. Комментарий… С. 549-551.
5 Набоков В. Там же. С. 524; Долинин А. Там же. С. 551.
1 ВН-ДБ. С. 245.
2 См. об этом: Долинин А. Истинная жизнь… С. 32-33.
519
