без намёков, по описанию автора, Франц и внешне очень изменился – похудел, побледнел, стал мрачен. Как было не заметить – племянник всё-таки. От первоначального ощущения счастья у него ничего не осталось; есть только «чёрная
тьма, тьма, в которую не следовало вникать», но в ней были и «странные просветы», «мимолётные вспышки сознания»: как-то Марта показалась ему похожей на жабу, а во сне – постаревшая, тащила его на балкон, где полицейский, с
улицы, показывал ему смертный приговор; «со странной тоской он вдруг вспоминал школу в родном городке».4
В этом, почти сомнамбулическом состоянии, Франц равнодушно принимает предложение Драйера, сообразившего, чтобы выйти из неловкого положения, поинтересоваться, как устроился «племянник» – «кстати, мне и пока-жешь свою обитель». Марте, ожидающей Франца и услышавшей за дверью
знакомые голоса, едва удалось устоять, всей тяжестью навалившись на дверь.
Если бы не сиплый голосок хозяина: «Там, кажется, ваша маленькая подруга»,
– разоблачение состоялось бы. Едва удержанная дверь – последнее, перед роковым выездом на море, предупреждение судьбы, аналог знаменитой мифологи-ческой «надписи на стене» – ведь безумный старичок, хозяин квартиры, когда-то был знаменитым фокусником, известным под именем Менетекелфарес.
Никто ничего не понял, но каждый, на свой лад, оказался бессознатель-ным прорицателем. Драйер, не подозревая о своей дальновидной проницательности, сначала «посмеивался и советовал вызвать полицию», а затем, узнав (якобы), в чём дело, начал, по своему обыкновению, насмехаться над
Францем, представив его с какой-нибудь простенькой, миловидной девицей
(подобной той, в гостинице на море, какая и приглянулась Францу сразу после
известия о смерти Марты). Франц, недоумевая, предположил, что, может быть, это хозяин шутит – не без того, если считать хозяина агентом судьбы, которая
вот так «шутит». Затем же он ужаснулся и ещё больше погрузился в бездну
отчаяния, ища выход – может быть написать матери, чтобы она приехала и
забрала его, может быть, сказаться больным, может быть … он на грани самоубийства, но у него ни на что нет воли: «Будет так, как она сказала». Он пожалел, что «судьба чуть-чуть не спасла».1 Судьба его спасёт – хотя бы за то, что
пожалел.
Марта же, «сияя и смеясь», нисколько не обескураженная тем, что несколько раз подряд уже «сорвалось», объяснила Францу «сияющую разгадку»
– свой план. Она готовилась к отъезду «плавно, строго и блаженно», сожалея
3 Там же. С. 158.
4 Там же. С. 145-147.
1 Набоков В. КДВ. С. 159-160, 163.
110
только о том, что «отстранение Драйера обойдётся так дорого»2 (увы, это будет стоить ей собственной жизни). Наконец, Драйер, настраиваясь на отпуск, снова, остро, отчаянно, страстно переживает невозможность, из-за Марты, бросить всё – «продать и – баста» – и ринуться в большой, влекущий его мир.
Очень скоро эта мечта станет осуществимой.
Последние две главы романа – это каскад, феерия «знаков и символов», сначала то ли под видом каких-то лирических настроений и мимоходных
наблюдений, случайных, необязательных знакомств, и обычных для курорта
забав и развлечений, а то и просто житейского разговора, обмена репликами. Но
постепенно, по нарастающей, а затем и с намеренной демонстративностью и
пафосом становятся слышны тромбоны судьбы. Перенасыщенность текста
двойными смыслами, из которых неявный, подспудный, является судьбонос-ным, создаёт впечатление разыгрывающейся за видимостью обыденного фантасмагории.
Драйеру на трёх подряд начальных страницах двенадцатой главы «ни с того
ни с сего … стало грустно», он «уже несколько раз … чувствовал этот нежный
наплыв грусти. Правда, это бывало с ним и раньше … но теперь это случалось
как-то по-особенному». Эрика когда-то называла это чувствительностью эгои-ста, который других может унизить, обидеть, а вот сам – чувствителен к пустякам. И вот снова – «волна грусти».1
Увидев на пляже нищего фотографа, который кричал: «Вот грядёт художник, вот грядёт художник Божией милостью!» – он и о себе подумал, что,
«может быть, стареет, что-то уходит, чем-то сам он похож на фотографа, чьих
услуг никто не хочет».2 Рядом Марта: «Ведь только протянуть руку, и тронешь
её волосы. А нельзя. Есть деньги, а путешествовать нельзя. Ждут его не до-ждутся – в Китае, Италии, Америке».3 Похоже, что Драйер начинает осознавать, что он находится в ситуации жизненного кризиса, что достойная его таланта самореализация может не состояться.
Собираясь к морю, Драйер купил большой мяч и плавательные пузыри.
Играть в мяч к ним троим присоединились двое молодых людей – танцмейстер
и студент, сын меховщика. Марта учила Франца танцам и постоянно ходила к
