вернулся!). «Это была таинственная способность души … выискивать забав-ное и трогательное; постоянно ощущать нестерпимую, нежную жалость к существу, живущему беспомощно и несчастно ... и казалось, что если сейчас –
вот сейчас – не помочь, не пресечь чужой муки ... сама она задохнётся, умрёт, не выдержит сердце».3 У неё был незаурядный, ярко выраженный, ищущий
себе применения талант эмпатии: «…ей мерещилось что-то трогательное, трудноопределимая прелесть, которую она в нём почувствовала с первого дня
их знакомства».4 Полный, мрачный человек, с угрюмой кривой улыбкой, «кто-то совсем особенный, непохожий на всех других», знаменитый, как оказалось, шахматист, недавно потерявший отца, «артист, большой артист», как часто
думала она. «Никогда она ещё не встречала близко таких людей – не с кем бы-ло его сравнить, кроме как с гениальными чудаками, музыкантами и поэтами...».5 Её всегда тянуло к людям, задевавшим её воображение, и теперь
«слишком много места занял угрюмый, небывалый, таинственный человек, самый привлекательный из всех ей известных. Таинственно было самое его
искусство, все проявления, все признаки этого искусства».
Ещё никто и никогда не проявлял к Лужину столько тепла и человеческой
симпатии. Очень усталый, очень одинокий, он так нуждался в поддержке: «Он
тяжело дышал, ослабел, чуть не плакал, когда добрался до гостиницы». И, с
ходу ворвавшись к ней, в нелепых выражениях, «продолжая вышесказанное», объявил, что она будет его супругой. Рыдал, обняв паровое отопление. Она
успокаивала, утешала: «Ей тогда же стало ясно, что этого человека, нравится
ли он тебе или нет, уже невозможно вытолкнуть из жизни, что уселся он твёр-2 Там же. С. 153-154.
3 Там же. С. 168-169.
4 Там же. С. 152.
5 Там же. С. 156.
132
до, плотно, по-видимому, надолго».1 И прекрасно понимая, что Лужин – «человек другого измерения, особой формы и окраски, несовместимый ни с кем и
ни с чем»,2 и его присутствие в лубочной, псевдорусской обстановке её дома и
общение с её родителями может обернуться «чудовищной катастрофой», она, тем не менее, не могла противостоять, в сущности – себе самой, своей тяге, своей эмпатии, которая была её призванием, требующим реализации.
На сей раз, уезжая в Берлин на решающий для него турнир, Лужин поверил, что она приедет, не покинет его, как это было в поисках «залы»: «…она
обещала, обещала… Так держать её у себя на коленях было ничто перед уверенностью, что она последует за ним, не исчезнет, как некоторые сны».3 Однако сразу за этим оптимистическим выводом он вновь мысленно возвращается
к последнему разговору с ней, он даже как бы слышит её «голос, который всё
продолжал звенеть в ушах, длинными линиями пересекал его существо, зани-мая все главные пункты».4 Нельзя не понять – из этих слуховых почти галлю-цинаций, – какое место она заняла в жизни Лужина. И он ещё вспомнил, как
она, сидя у него на коленях, «старалась осторожным пальцем поднять его веки, и от лёгкого нажима на глазное яблоко прыгал странный чёрный свет, прыгал, словно его чёрный конь...», и дальше, воображая предстоящую ему партию с
Турати, Лужин, оценивая шансы черных, которые, как будто бы, «на их стороне», отмечает: «Была, правда, некоторая слабость на ферзевом фланге, скорее не слабость, а лёгкое сомнение, не есть ли всё это фантазия, фейерверк, и
выдержит ли он, выдержит ли сердце, или голос в ушах всё-таки обманывает и
не будет ему сопутствовать».5 «Голос в ушах» – это, опять-таки, её голос, и он
внушает Лужину, как будто бы, всего-навсего, лишь «лёгкое сомнение», которое, однако, если оправдается, то будет чревато такой «слабостью на ферзевом
фланге», что он не выдержит, не выдержит его сердце, потому что окажется, что
«голос в ушах» его окончательно обманул, он не способен ему «сопутствовать», и все его надежды на неё, обладательницу «голоса в ушах», – пустая фантазия, фейерверк.
Так иносказательно, мешая в воображении образы зрительного, слухового
и шахматного восприятия, Лужин, проблеском ясновидения, угадывал свою
судьбу и «её» в ней роль. Он ведь, на шахматной доске своей жизни, чувствовал
себя «чёрным королём» и ждал, что она, его невеста, будет ему скоро «королевой», надёжной опорой на ферзевом фланге. Когда-то, десятилетним, только-только начав, с помощью «милой тёти», знакомиться с шахматными фигурами, 1 Там же. С. 167.
2 Там же.
3 Там же. С. 176.
4 Там же.
5 Там же.
133
он с удовольствием отметил: «Королева самая движущаяся … и пальцем поправил фигуру, которая стояла не совсем посреди квадрата».1 Теперь же его «лёгкое
сомнение» – а «королева» ли его невеста, – увы, стало очень быстро оправды-ваться.
Дав Лужину только фамилию (которую он, однако, успел увековечить некоторыми своими «бессмертными» партиями), а «ей» – не дав даже имени, автор подчёркивает непреодолимую между ними дистанцию, неадекватность и, в
конечном счёте, обречённость их союза. Уже на следующий день, в первый день
