Поэтому именно благодаря тому, что субъект вменяет аналитику бытие (бытие, которое есть в другом месте), интерпретация может вернуться в то место, откуда она может влиять на распределение ответов.
Но кто скажет, что такое аналитик и что остается от него, когда дело доходит до интерпретации? Пусть он осмелится сказать это сам, если все, что он может сказать нам в качестве ответа, - это то, что он человек. Есть ему что сказать или нет - вот и все: однако именно здесь он отступает, и не только из-за дерзости тайны, но и потому, что в этом обладании речь идет о бытии и о том, как. Позже мы увидим, что это "как" - дело непростое.
Более того, он предпочитает опираться на свое эго и на ту часть реальности, которую он знает. Но тогда он находится в отношениях с пациентом на условиях "я и я" (à je et à moi). Как он может справиться, если они находятся на расстоянии вытянутой руки? Именно здесь необходимо рассчитывать на интеллект, который должен быть на месте, именуемый в данном случае здоровой частью эго, частью, которая думает так же, как мы.
Q.E.D., можно сделать вывод, что возвращает нас к нашей первоначальной проблеме, а именно: как заново изобрести анализ?
Или переосмыслить его - рассматривая перенос как особую форму сопротивления.
Многие утверждают, что именно так и поступают. Именно к ним я бы обратился с вопросом, который вынесен в заголовок этой главы: Кто такой аналитик? Тот, кто интерпретирует, наживаясь на переносе? Тот, кто анализирует его как сопротивление? Или тот, кто навязывает свое представление о реальности?
Это вопрос, который может сильнее зацепить тех, к кому он обращен, и от которого не так легко уклониться, как от вопроса "Кто говорит?", который один из моих учеников прокричал в уши от имени пациента. Для нетерпеливых ответ: животное нашего вида, в то время как было бы более раздражающе тавтологичным послушно ответить на изменившийся вопрос: я.
Вот так просто.
II Каково место толкования?
1. Вышеизложенное не является ответом на все вопросы, возникающие у новичка. Но, собрав воедино проблемы, которые в настоящее время окружают направление лечения, в той мере, в какой эта ситуация отражает современную практику, я думаю, что сохранил все в пропорции.
Начнем с того, что в современном психоанализе интерпретация занимает не столь важное место - не то чтобы ее значение было утрачено, но то, что подход к этому значению всегда вызывает смущение. Ни один автор не сталкивается с ней, не отличив ее предварительно от всех других форм вербального вмешательства: объяснений, удовлетворений, ответов на запрос и т. д. Процедура становится показательной, когда она приближается к центру интереса. Это значит, что даже то, что было сказано с намерением подвести субъекта к пониманию его поведения, особенно в значении сопротивления, может получить совсем другое название, например, конфронтация, если только субъект сам говорит, не заслуживая названия интерпретации, разве что в смысле пролить свет на что-то.
Не могут не тронуть попытки автора форсировать теорию формы, чтобы найти в ней метафору, позволяющую выразить разрешение, которое интерпретация вносит в интенциональную двусмысленность, и завершение, которое она вносит в состояние незавершенности, осознаваемое, тем не менее, только после события [2].
2. Чувствуется, что здесь скрыта некая трансмутация субъекта, которую пытаются избежать, и это тем более болезненно, что она ускользает от мысли, как только становится фактом. Действительно, никакого указателя не хватит, чтобы показать, где именно действует интерпретация, если только не принять во всех ее радикальных следствиях концепцию функции означающего, которая позволяет понять, где субъект подчинен, даже подчинён означающему.
Чтобы расшифровать диахронию бессознательных повторов, интерпретация должна внести в синхронию составляющих ее сигнификаторов нечто, что вдруг сделает возможным перевод - именно то, что становится возможным благодаря функции Другого в сокрытии кода, именно по отношению к этому Другому появляется недостающий элемент.
Эта важность означающего в локализации аналитической истины проявляется филигранно, когда автор твердо придерживается связок опыта в определении апорий. Стоит почитать Эдварда Гловера, чтобы понять, какую цену приходится платить за отказ от этого термина: когда, артикулируя самые актуальные прозрения, он находит интерпретацию повсюду, не в силах остановить ее нигде, даже в банальности медицинского рецепта, и даже заходит так далеко, что совершенно спокойно говорит - я не уверен, осознает ли он, что говорит, - что формирование симптома - это неправильная интерпретация со стороны субъекта [13].
В этом смысле интерпретация становится своего рода флогистоном: проявляется во всем, что понимается правильно или неправильно, питая пламя воображаемого, того чистого проявления, которое под именем агрессивности расцветает в технике того периода. (1931 - достаточно ново, чтобы быть применимым и сегодня. Ср. [13]).
