Сергей лихо козыряет и широким гостеприимным жестом приглашает воображаемый Новый год проходить.
кричит Сережа, как в лесу, вслед «удаляющемуся» Новому году, —
Не зря мы трудились две недели, разучивая стихотворение!
А ребятишки уже водят вокруг елки хоровод. Сережа выгодно выделяется среди них, он, как молодой конек, высоко поднимает колени, носочки оттягивает. Слышу голоса:
— Смотрите, вон тот мальчик…
— Какой молодец.
— А фигура как у спортсмена.
Воспитательница шепчет мне:
— Хороший у вас сын. Каждый день показывает ребятишкам новые упражнения. Делает мостик, стойку, ходит на руках, говорит, это папа его научил. Буду, говорит, сильным и закаленным, я, говорит, каждое утро делаю зарядку и обтираюсь мокрым полотенцем.
Утренник закончился. У всех ребят раскрасневшиеся лица, глазенки радостно блестят, колпаки посъезжали у кого на ухо, у кого на затылок, жабо помяты.
Домой идем не спеша. Небо затянуто тучами, но на улице очень светло, потому что все кругом покрыто свежим снегом. Он мягко хрустит под ногами. Сережа, все еще возбужденный, прижимает к груди кулек — подарок Снегурочки.
Поднимаемся по лестнице. Я часто останавливаюсь. Осталось две ступеньки. Но у меня больше нет сил. Сергей стоит рядом и молча смотрит на меня. А меня словно насквозь пронизывает стальная спица, из глаз помимо воли выжимается слеза… Плохо помню, как все же взобрался на лестничную площадку и навалился грудью на перила. Еще на одну ступеньку выше я бы не смог подняться.
Вечером прошу Дину вызвать «скорую помощь».
По звукам определяю, что происходит вокруг. Будто вижу, как Дина красит ресницы… пудрится… красит губы… Она и раньше не выходила из дому, пока не уложит каждый волосок прически, а в последнее время внешности уделяет еще больше внимания.
Застучали составляемые на место баночки, флакончики, футлярчики. Идет в коридор, надевает шапку… сокрушенно вздыхает: как ни наденет — все не так. Наконец неторопливым шагом направляется к двери. Щелкает замок, дверь отворяется, хлопает.
Проходит много времени, а Дина не возвращается. Может, никак не дозвонится?.. Мне уже невмоготу. Может, холодный компресс поможет? Встаю, отворяю дверь в коридор… а на тумбочке трюмо сидит Дина, в пальто, дремлет…
Она начинает оправдываться:
— Присела и задремала. Устала очень, — Дина уже привыкла лгать. Да и не видно было, чтобы она очень смутилась. Весь ее вид говорит: «Не пошла — и все. И ты ничего со мной не сделаешь».
«Зачем тогда нужна была эта комедия с хлопаньем дверью? Сказала бы: «Не пойду — и все», — подумал я, но не проронил ни слова, только посмотрел в глаза.
А я-то, глупец, готов был размозжить свой лоб о лоб электрички, если не прооперируют, чтобы развязать ей руки… Нет, не стоишь ты этого. Как приехал домой, от нее не то что теплого слова — просто человеческого взгляда не видел. А что будет, если слягу, что и встать не смогу?
Почему раньше так верил в нее? Оглядываюсь в прошлое и не вижу ничего такого в ее поступках, что могло бы служить основанием для подобной веры. Хотя, собственно, не было и ничего такого, что давало бы повод не верить. И лишь моя болезнь оказалась для нее той пробой, когда становится просто невозможно не проявить самую сущность свою. Недаром говорится, друзья познаются в беде!
И вдруг я понял! Я так верил в Дину потому, что очень хотел верить в нее. Я не мог не верить в друга. Все мы в какой-то мере судим о людях по себе.
Разве такой уж большой грех — поверить в друга? Выходит, большой, раз расплата такая жестокая. И чем больше верим, тем тяжелее похмелье. Но себе я не изменю. Пусть не раз еще ошибусь, но верил в друзей и буду верить.
Думал, Дина похожа на Аленушку. А оказалось, она ближе к Наде. Так та хоть честно призналась себе и другим, что она слабая женщина.
Видишь, Аленушка, какой «эдельвейс» я себе откопал. Черный, воронова крыла.
