Так получилось, что у меня нет фотокарточки ни Аленушки, ни Иришки. Хочу вспомнить лицо Аленки — не получается. Что-то призрачное, неуловимое, как забытая прекрасная мелодия, блуждает в глубинах памяти и никак не может всплыть, высветиться. Иногда на миг отчетливо проступают устало опущенные уголки губ, большие черные глаза и ресницы с налипшим на них снегом, росинки растаявшего снега на носу. Однако уверен, что если б увидел ее — сразу бы узнал.
Какая несправедливость: Аленушка тебе нужна, как воздух, а в эту самую минуту она, возможно, идет по тротуару, вокруг множество людей — и никому до нее нет дела! Никто из них не подозревает, какой удивительный человек прошел мимо. Каждый день она приходит на работу, и для сотрудников она всего лишь коллега. Уйдет, на ее место встанет другая — и сослуживцам все равно, лишь бы работала хорошо да к ним была бы добра.
А ты годами мечтаешь о том, чтобы еще хоть раз взглянуть на нее.
Как сложилась у нее жизнь? Возвращалась она к мужу не с легким сердцем. Он тоже, наверно, не знает, чем владеет. Как мне хотелось тогда, чтобы она забыла свою обиду, снова научилась улыбаться! И я сумел сделать так, чтобы она улыбалась.
Мне нестерпимо хочется видеть Аленку сейчас, сию минуту. В эти мгновенья я знаю, что люблю ее. Люблю невыносимо. Люблю давно. Всегда. Я разыщу ее. Вот наберусь немного сил и начну розыски!
А сейчас мне так нужно хотя бы прикоснуться к чему-то, что связано с Аленушкой.
Вытаскиваю из-под кровати старый чемодан, еще курсантский, вываливаю из него содержимое, приподнимаю газету, застилающую дно, достаю из-под нее потертый голубой конверт…
«Теперь я знаю, что среди вас есть настоящие. А это очень важно: знать, что есть…»
Да, это, действительно, очень важно.
А Земля продолжает вертеться; дни, точно облака в ветреный день, бегут нескончаемой чередой, — дни моего одиночества. Выйти из дома я еще не в состоянии. Продукты мне покупают ребятишки из нашего подъезда.
Начинаю худеть. Теперь я поминутно смотрюсь в зеркало, ощупываю себя, прикидываю, сколько килограммов можно еще сбросить и сколько на это потребуется времени. А Сергей не видит, как его папка принимает человеческий облик. Так и останусь в его памяти большущим куском жира.
Мне больно думать о сыне, потом я чувствую себя больным, разбитым, опустошенным, на меня находит апатия. В такие минуты возвращается мысль: зачем я только выжил?
Но проходит время, я снова приближаюсь к зеркалу, и могучее чувство радости возвращается ко мне.
В середине лета сменил шаровары на брюки!
А еще через месяц рискнул поехать в театр.
И что удивительно: когда пытался представить себе, каким буду, когда похудею, всегда видел себя в шляпе и с тросточкой. И это сбылось: тросточка надобна потому, что слабы ноги и побаливает позвоночник, а шляпа — от солнца, оно мне противопоказано.
Я становлюсь совсем худым — таким худым я не был еще никогда. Мне нравится быть таким. Кто знал меня до болезни, не узнавал, когда я стал полным. А кто знал меня толстым, сейчас при встрече отказывается верить, что перед ним Макар Овчаров.
Приятнее комплимента для меня быть уже не может.
Истомину я не писал больше года. Не о чем было. А теперь можно.
С заставы ответили, что уже год, как Истомин в Москве, учится в академии. Прислали адрес. Вот поросенок! Столько времени живет в Москве и ни разу не понаведал. Даже записки не прислал, не написал, что живет рядом. Поступил в академию и заважничал? Ну, погоди!
После операции прошло полгода. Получаю из Москвы вызов. Впервые еду туда не лечиться, а на проверку.
Утром, пораньше, отправляюсь в институт. Который уж раз я прихожу сюда. Только раньше к этим дверям меня приводила беда. Насильно, угрожая гибелью… А сегодня я иду сюда с ликованием в душе, с чувством… с чувством победителя!
Вхожу в вестибюль. Как раз вовремя: к восьми часам приходит новая смена сестер.
Как и ожидал, меня почти никто не узнает. Даже Зинка-корзинка! Сдает в гардероб пальто, смотрит на меня и не может понять, отчего у этого парня рот до ушей. Присматривается внимательней, и ее брови удивленно расползаются:
— Господи, Макар Иванович! А красивый-то какой стал, впору влюбиться.
— А ты влюбись.
— А что? Вот возьму и влюблюсь. Покрутишься тогда, — говорит, а у самой слезы в глазах. — Ну, пошли к нам.
— Я Ариана Павловича дождусь.
— Не дождешься, он в отпуске.
— В отпуске? — я даже растерялся.
— Он дома, — успокаивает Зина. — Ему дали творческий отпуск. Готовится к защите докторской диссертации. Я позвоню, он тут же прискачет.
Вместе поднимаемся на этаж.
Ждать приходится совсем недолго — через несколько минут является Ариан Павлович. Бежит чуть не вприпрыжку.
— Поворотись-ка, сынку, как говаривал старый Тарас. Если бы не предупредили, ни за что бы не узнал. Как себя чувствуешь?
— Будет лучше — не обижусь. И так, как сейчас, тоже жить можно.
Ариан Павлович внимательно осматривает меня:
— Как питаешься?
