Надо ждать. Она права. Я-то знаю, счастье впереди. Все наши цифры, собранные результаты, казалось бы ещё не значащие и бессвязные, в логическом порядке распределятся по таблицам, найдут графическое воплощение и заговорят на своём языке. И оставшись с ними наедине, вдруг начнёшь понимать их язык, заговоришь на нём, и состоится сокровеннейшая беседа. Вот тут-то и придёт счастье, то ни с чем не сравнимое, творческое счастье, и приоткроется закономерность природы, которую почти слепо ищешь и только мечтаешь найти.
Для эдельвейсов мы освободили целый вьючный ящик. Везём их во всех видах — заложенные между страницами в книгах стихов и наших полевых журналах, высушенные пучками на солнце и в горячем песке, совсем свежие, только что сорванные, в мокрой марле.
Мы забросаем всю Москву эдельвейсами.
Из Теплоключинки нам пригнали лошадей к отъезду, сейчас их вьючат. И наши друзья пришли из леса, тихие, печальные. Наверно, понимают, что расстаёмся. Глажу своего Буланого.
— Что же вы размечтались, мадам, седлайте. Неужели не научились за два месяца? — командует Ирина. Её оперативность особенно проявляется при переездах.
Грустно… Грустно, что всё проходит.
В Теплоключинке на почте все получают ворохи писем. А я одну-единственную телеграмму:
«Милая совершенно пропал в твоих ритмах жду тебя тихую и обескрылевшую».
