— Вот именно такие они и бывают… Обольстительные… Она меня всю растревожила. Я теперь буду бояться за Тоню.
— Да вздор все…
— Кто знает?!
Экипаж быстро ехал по белому пыльному шоссе, и прямо перед ними синее, сливаясь с синим небом, сверкало море, горя и переливаясь в солнечных блесках.
Вечером Морозов бродил по алупкинскому «Хаосу». Вправо, внизу четкими черными свечами чернели кипарисы Воронцовского парка и за ними зелеными шатрами стояли магнолии. Оттуда иногда доносился женский смех и веселые голоса!
Кругом, как в первые дни мироздания, были навалены беспорядочным потоком серые камни. Какой-то громадный обвал, должно быть, некогда слетел с гор и засыпал долину обломками скал, или, быть может, медленно, веками шлифуя камни, полз с мертвых замерзших гор ледник и круглил валуны, рассеивая их широким раструбом своего устья. Круглые, продолговатые, в сажень величиною, мелкие в аршин, совсем маленькие, как ядра, камни лежали, подымаясь к горам. Не было никого в этом унылом и мрачном уголке, и о людях напоминали только пестрые надписи, покрывавшие многие камни «Хаоса».
Человек все искал суетного бессмертия, хотел запечатлеть счастливые минуты, проведенные здесь под синим небом у синего моря.
«Жена»… «Павлик Губошлеп»… «Тата и Миша сидели вдвоем»… «Незабываемый вечер»… «Море, люблю тебя»… «Гимназист из Саратова»… пестрели надписи на серых валунах. Ветер нанес между камней песок, по песку прихотливым лабиринтом вилась тропинка. Эти камни ближе к морю, где были они больше и где не так дерзко испещрила их надписями человеческая рука, отвечали мыслям Морозова и его окаменевшему в тоске по умершей сердцу.
Солнце спускалось к горизонту. Оно висело круглым красным фонарем над лиловыми спокойными волнами, и море катилось на песок с тихим равномерным шелестом, точно дышало во сне, бездумное и удовлетворенное. Голоса людские стихли в парке, и хотелось думать Морозову, что он один в этой пустыне, среди хаоса мироздания.
«Если б можно было верить гадалкам, за три рубля гадающим по объявлениям, — думал он. — Если б и правда была война… То, о чем мечтал, как себя помню, в корпусе и училище. Только с кем война? Ну, конечно, с немцами».
Как ни мало всегда занимался политикой, как ни беспечно жил Морозов, проглядывая в газетах только спортивную хронику, но он знал о Багдадской дороге, о стремлении императора Вильгельма через Малую Азию в Персию, он знал об усилении германской армии и флота и об еще недавнем Агадирском конфликте.
«Да, может быть война с немцами. И будет слава победы и возвращение домой с музыкой, с цветами на пиках, с боевыми орденами на груди. Только та, для кого мне нужна была слава, лежит в темном и сыром склепе и не встретит меня.
А ведь кто-то встретит. Встретит Валентина Петровна… Выбежит, верно, на улицу маленькая Муся Солдатова и будет блестящими, влюбленными глазками смотреть на меня. Как, в сущности, странно все на свете. Человек как дерево… Сломаешь одну ветку, растет на ее месте другая, сначала незаметным тонким отростком, всего в три листика, а потом станет крепкая, сильная, врастет в ствол и останется на нем. Кто знает, что еще ожидает впереди… Вот гадалка нагадала же, кроме войны, и тюрьму… Нет, верно, не будет ни войны… ни тюрьмы!..» Морозов поднял голову и вздрогнул. В двух шагах от него, на самом пламени опускающегося в море солнца, черный и суровые, стоял Андрей Андреевич. Он показался Морозову горбатым, так сутулились его плечи. В черной шляпе, черном пиджаке и легком черном пальто, он точно из-под земли вырос перед Морозовым, так внезапно и бесшумно было его появление.
— Не ждали? — сказал Андрей Андреевич, садясь на камень напротив Морозова.
Солнце кровавым нимбом окружило его, и казалось, светилось огнями его лицо. Они не поздоровались, не протянули друг другу руки, точно не нужны были между ними эти условности.
— Сейчас не ждал, но вообще мне говорили, что вы собираетесь весною в Алупку.
— Исключительно для вас… Вас приехал утешать, о вас беспокоился.
— Чего же обо мне беспокоиться? Видите — живу.
— И я живу.
— Вам-то что?
— Быть может, для меня потеря Надежды Алексеевны не меньше тяжела. Вы потеряли женщину, я потерял в ней талант, который любил.
Морозов ничего не сказал. Ему тяжел был этот разговор, и ему хотелось уйти. Но вместо того, сам не зная почему, он плотнее уселся на камне, точно приготовляясь слушать Андрея Андреевича.
После некоторого молчания Андрей Андреевич заговорил:
— Помните, мы говорили о четвертом измерении?.. Не надо было трогать этого мира, где мы никогда не знаем, кого и как мы всколыхнем. Нельзя было подходить к нему, не охранив себя целым рядом особых приемов.
— Не говорите мне об этом… мне тяжело вспоминать… скажите лучше… Будет: или нет война?
— Война?.. — Андрей Андреевич подумал, будто взвешивал какие-то обстоятельства, потом уверенно сказал:
— Да, будет.
— Почему вы это знаете? Вы что-нибудь слышали в Петербурге?
