— А разве может король ее помиловать? — спросила Джини. — Я слыхала, будто он не может миловать… таких, как она.
— Еще как может! Стоит ему захотеть. Ведь помиловали же молодого Синглвуда, который заколол лэрда Балленклю. Или капитана Хакума, англичанина, а ведь он убил мужа лэди Колгрейн; или наследника Сент-Клер, что застрелил обоих Шоу; да мало ли еще кого… Это, правда, были все дворяне и имели своих людей при дворе. Ну, а Джок Портеус — ему тоже вышло помилование. Видишь? Бывает, что и милуют.
— Верно; а я про это и забыла. Портеус… — сказала Джини. — Вот ведь стала беспамятная! Прощайте, миссис Сэдлтри. Воздай вам бог за вашу доброту.
— Ты бы лучше побыла с отцом, Джини, — сказала миссис Сэдлтри.
— Сейчас я нужнее там, — Джини указала на Толбут. — И лучше мне уйти сейчас, а то не хватит сил с ним расстаться. За жизнь его я не боюсь, сердце у него железное, это я по себе знаю. — И она положила руку себе на грудь. — Ведь и у меня такое же.
— Если хочешь, пусть он побудет у нас и отдохнет; это лучше, чем возвращаться в Сент-Леонард.
— Лучше, гораздо лучше, спасибо вам! Вы уж не отпускайте его, пока я не дам знать, — сказала Джини.
— Да ведь ты скоро вернешься, — сказала миссис Сэдлтри. — В тюрьму надолго не пускают.
— Я оттуда пойду домой — дел много, а времени в обрез. Надо повидать еще кое-кого… Благослови вас Бог! Не оставьте моего отца.
Она была уже у двери, но внезапно вернулась и стала на колени у постели.
— Отец! Благослови меня, я без этого не смею идти. Скажи: благослови тебя Бог на твое предприятие, Джини.
Старик почти бессознательно пробормотал молитву о том, чтобы на нее излилось «благословение обетования».
— Он благословил меня в путь, — сказала дочь, подымаясь с колен. — И я чувствую, что преуспею.
С этими словами она вышла.
Миссис Сэдлтри поглядела ей вслед, качая головой.
— Уж не заговаривается ли она? Странные они все, эти Динсы. Негоже людям быть лучше других — добра от этого не жди. Но, может, она пошла присмотреть за скотиной? Это дело другое. Скотину, конечно, надо покормить. Гриззи! Поди сюда, побудь с нашим гостем, да смотри, чтобы он ни в чем не терпел неудобства. Ты что это? — сказала она, оглядывая вошедшую служанку. — Что за прическу себе придумала? Уж, кажется, насмотрелась сегодня, видела, куда наряды-то ведут, — так нет же! .. — И т.д. и т.д.
Предоставив доброй женщине проповедовать против мирской суеты, перенесемся вместе с читателем в камеру несчастной Эффи Динс, которую после приговора подвергли более строгому заключению.
От тупого отчаяния, столь естественного в ее положении, ее пробудил грохот дверных засовов и появление Рэтклифа.
— К тебе сестра пришла, Эффи, — сказал он.
— Никого мне не надо, — сказала Эффи с раздражительностью, обостренной страданиями. — Никого мне не надо, а ее — тем более. Пусть позаботится о старике. Я им теперь чужая, и они мне тоже.
— Ей непременно нужно к тебе, — сказал Рэтклиф. Тут сама Джини вбежала в камеру и обняла сестру, хотя та старалась вырваться из ее объятий.
— Что ты пришла надо мной плакать, — сказала Эффи. — Ты же сама и убила меня! Да, убила, когда могла спасти одним своим словом. Убила, а ведь я невиновна! И я не пожалела бы души и тела, чтобы избавить тебя от болячки на пальце…
— Ты не умрешь! — сказала Джини восторженно и твердо. — Говори что хочешь, думай про меня что хочешь — одно только обещай: не наложить на себя руки… А от позорной смерти ты будешь избавлена.
— Да, позорной смертью я не умру, Джини. Я была слаба, но стыда я не стерплю. Ступай домой к отцу и забудь меня. Я сейчас поужинала в последний раз.
— Ах, этого-то я и боялась! — вскричала Джини.
— Полно! — сказал Рэтклиф. — Ничего ты не знаешь. После приговора каждый хочет поскорей умереть, лишь бы не томиться шесть недель. А смотришь, как еще живут! Уж я-то знаю! Меня думстер три раза приговаривал, а Джим Рэтклиф, вот он, живехонек! А ведь в первый раз я собирался удавиться — и всего-то из-за дрянного серого жеребенка, десяти фунтов не стоил. Ну, кого бы я этим удивил?
— Как же вам удалось спастись? — спросила Джини с внезапным интересом к судьбе этого человека, вначале столь неприятного ей, находя в ней некое сходство с судьбою сестры.
— Как удалось? — сказал Рэтклиф, хитро подмигивая. — Пока ключи от Толбута у меня, этак больше никому не удастся.
— Моя сестра выйдет отсюда открыто, — сказала Джини. — Я отправлюсь в Лондон просить для нее помилования у короля и королевы. Ведь помиловали же они Портеуса, могут, значит, и ее помиловать. Я буду просить их на коленях. Разве нельзя сестре просить за сестру? Помилуют, непременно помилуют — и приобретут за то преданность тысячи сердец!
Эффи слушала ее в изумлении; пламенная вера сестры заронила и в ее душу искру надежды — но только на краткий миг.
— Ах, Джини, ведь король и королева живут в Лондоне, за морями, за тысячу миль отсюда. Пока ты туда доберешься, меня уж не будет.
— Ты сшибаешься, — сказала Джини. — Это вовсе не так далеко, и морем туда ехать не надо. Я кое-что узнала об этом от Рубена Батлера.
