– Глупости, – говорит он, почесывая щетину, на которой тут же остается след белой краски. – У меня их целый арсенал, просто они в ожидании замечательного дебюта.
– У тебя они все записаны в табличке на ноутбуке, да?
Он подмигивает:
– Не-а. Они припрятаны вместе с моей коллекцией удивительных тапочек с животными, которые руки чешутся продемонстрировать.
Я впервые искренне улыбаюсь за последние два месяца.
Последний раз я по-настоящему улыбалась на выпускном, когда, поймав взгляд Бранта, я помахала ему рукой и мое лицо искренне засияло.
А потом все разбилось вдребезги, началось с поцелуя и закончилось похоронами.
Папа улыбается мне в ответ, его простодушная улыбка омрачается следами грусти, как будто он только что вспомнил, что Тео больше нет и что улыбка больше нам недоступна.
Я вздрагиваю, когда из кармана шорт доносится звон телефона. Бросив на папу извиняющийся взгляд, я вытаскиваю его и поднимаюсь по лестнице в свою спальню. Это Селеста звонит мне по видеосвязи.
Я сбрасываю звонок.
Селеста уезжает в Нью-Йорк на этой неделе. Она будет жить со своей тетей, пытаться начать танцевальную карьеру. Она хочет быть в подтанцовке у артистов и музыкантов.
Мои собственные ноги «чешутся» от желания отбивать ритм танца и кружиться, но я прогоняю это чувство.
Я больше не уверена, что хочу танцевать. Танцевать – значит цвести, выходить в мир, а я уже не та девушка. Я лишь ее жалкое подобие, бледная тень.
Я дышу только за счет ингалятора и мужчины, с которым перешла точку невозврата. Без этих вещей я бы превратилась в ничто.
Рухнув на незаправленную кровать, я беру Агги и притягиваю его к груди. К горлу подступают слезы, опускается тишина – от улыбки и след простыл.
Я думаю о Тео. Думаю о том, как бы он отреагировал, узнав, что я поцеловала нашего любимого брата. И не просто невинно чмокнула, а целовала его, прижимаясь бедрами, пока в голове бушевали порочные мысли, а внизу живота тлели искры пламени.
Потом я чуть не поцеловала его снова, в прошлом месяце, перед тем, как он переехал.
Я забралась в его постель, беззащитная и отчаянно нуждающаяся в поддержке, утешении. Любого толка.
Мое сердце колотилось в смятении.
Мои руки блуждали в безрассудстве.
В груди ныло от…
Когда он схватил меня за волосы и притянул так близко, что мои губы оказались в миллиметрах от его губ, почему я не поцеловала его? Почему я замерла?
Потому что другая потребность взяла надо мной верх – потребность заменить зияющую дыру в моем сердце.
Я уже потеряла Тео. Если бы я снова поцеловала Бранта, пути назад бы уже не было. Уже невозможно было бы остановить несущийся поезд и сделать вид, что между нами не вспыхнула ужасная, запретная искра.
Я потеряла бы и его.
У меня не осталось бы ни одного брата.
Я окидываю взглядом неубранную спальню и тяжело прерывисто вздыхаю, останавливая взгляд на картине, висящей в раме на стене над моим комодом.
Тео выбрал ее для меня на блошином рынке два года назад, когда присматривал мебель вместе с Брантом и Вероникой. Это абстрактная картина: на ней изображены синие птицы с разноцветными, как радуга, крыльями; они взмывают в небо, состоящее из забавных облачков.
Он сказал, что она напоминает ему обо мне.
Парящая синяя птица, рожденная для больших высот.
Прежде чем я уехала на выпускной в ту ужасную ночь, Тео сказал мне на патио, что будет болеть за меня на протяжении всего моего пути к вершинам.
Но его здесь нет. Я потеряла одного из своих верных защитников, а другого оттолкнула поцелуем, которого никогда не должно было быть.
Поцелуй, у которого выросли крылья.
На кровати рядом со мной вибрирует телефон, и я тянусь, ожидая увидеть возмущенное сообщение от Селесты. Она пыталась убедить меня тоже поехать в Нью-Йорк, жить вместе с ней и ее тетей, параллельно воплощая наши танцевальные мечты.
Вот только мои мечты умерли в тот день, когда умер Тео.
И если я оставлю Бранта, погибнут не только мои желания и цели.
Но когда я просматриваю уведомления, у меня внутри все сжимается: на экране мелькает другое имя. Это сообщение от Бранта.
У меня пересыхает во рту.
