Единственная Джун полностью

Мама слегка качает головой. Она поглаживает свой растрепанный пучок волос, как будто ища ручку, которая всегда из него торчит, но только не сегодня. Мама прикусывает губы и смотрит мне через плечо на велосипедиста, проезжающего мимо по тротуару. Время тянется предательски медленно, заставляя мою кожу покалывать от нетерпения.

Затем она прислоняет руку ко рту и вздыхает:

– Как давно?

Кончиками пальцев я откидываю волосы назад и смотрю на трещины в асфальте, надеясь, что одна из них засосет меня внутрь. Кажется, я не в силах ответить.

Она повторяет громче:

– Как долго ты спишь с ним, Джун?

Я зажмуриваю глаза и прерывисто выдыхаю.

– Неделю, – признаюсь я, вспыхивая от стыда. Говорить маме о сексе – тяжело, но это?

Ее дочь признается в сексуальных отношениях с мужчиной, которого она считает своим сыном.

Дрожа всем телом, я мечтаю в этот самый момент просто раствориться.

– Неделя, – уточняет она.

– Но… это гораздо больше, чем просто секс, – говорю я, поднимая подбородок и осмеливаясь взглянуть на нее. У меня дрожит голос, когда я тихо повторяю: – Это намного больше.

Слезы капают на асфальт, исчезая в трещинах, но они не утаскивают меня с собой.

Мама все еще зажимает рот рукой, в ее радужках мелькает тягостное разочарование, а в уголках глаз возникают гусиные лапки. Она медленно покачивает головой, впитывая мои слова и грехи. Затем она тяжело вздыхает и поднимается на ноги, смахнув пыль со своих брюк цвета хаки.

– Это убьет твоего отца.

Я сокрушаюсь, глядя, как она идет к дому.

– Мама, пожалуйста… – Поднявшись на ватных ногах, я бегу за ней через парадную дверь, умоляя о прощении. – Пожалуйста, пойми. Пожалуйста… Я люблю его.

– Я знаю, что ты любишь его, Джун. – Она проносится по дому, а после, остановившись возле стола, упирается в него руками и наклоняется вперед. – Дело не в этом.

Замерев в нескольких шагах от нее, я вытираю катящиеся слезы.

– Конечно, дело в этом. Это все.

Она оборачивается:

– Это не все. Ты полностью осознаешь серьезность этой ситуации? Ты умная девушка, Джун. Подумай. – Моя мать постукивает пальцем по виску. – Долго и серьезно подумай о том, что ты делаешь.

– Я думаю. – Я прижимаю руку к груди, сминая ткань платья. – Я думаю сердцем, и это главное.

Она разочарованно опускает руки и еще раз тяжело вздыхает.

– Ты думаешь, я этого не видела? – говорит она, смотря на мое изумленное лицо.

Внутри все трепещет.

Что?

Я вижу, как заблестели от слез ее глаза.

– Ты думаешь, я ничего не замечала? – мягко вторит она. – Я видела, как ты росла с Теодором, и я видела, как ты росла с Брантом. И позволь мне сказать тебе… это было не одно и то же.

Я сглатываю, сжимая платье в липкой ладони.

– Я видела, как ты смотрела на него, – продолжает она. – С любопытством, когда была маленьким ребенком. С чувством собственничества, когда стала старше. Тебе всегда нужно было быть рядом с ним. А когда ты не была рядом, то говорила о нем. Ты всю жизнь, сама того не понимая, любила Бранта, и я просто молилась, чтобы это чувство не воспламенилось и не сожгло вас обоих.

Я смахиваю одиноко катящуюся слезинку, пытаясь восстановить голос.

– Ты… ты никогда не говорила ничего подобного.

– Потому что он твой приемный брат! – взрывается она, резко поднимая руки. – Наверху у меня в шкафу есть юридический документ, который подтверждает этот факт. Боже мой, Джун… Я думала, у тебя хватит здравого смысла не желать его в таком смысле.

– Когда дело касается любви, нет никакого здравого смысла, – возражаю я, смахивая слезы. – Это выходит за пределы смысла.

Мама делает паузу и, потирая переносицу, опускает голову.

Я упорно продолжаю:

– И я не преследовала его. Он не преследовал меня. Это просто… случилось. Потому что так поступает любовь. Она случается. Она подкрадывается к тебе, а потом проникает в тебя. Она отравляет кровь. И как только она попадает внутрь, от нее уже нельзя просто так избавиться. Теперь это часть тебя самого. Пытаться избавиться от нее – это все равно что отрезать себе конечность или вырезать сердце прямо из груди.

Она смотрит вверх, сдвинув брови.

– Ты же любишь папу, да? – мягко спрашиваю я. – Если ты любишь его, действительно любишь, тогда ты поймешь. – Я снова прижимаю руку к сердцу, делая шаг к ней. – И я надеюсь, что ты понимаешь. Надеюсь, ты точно знаешь, о чем я говорю.

Тяжело вздохнув, мама выпрямляется и качает головой.

– Конечно, я люблю твоего отца, но это совсем другое. Я влюбилась в правильного человека в правильное время.

– Я совершенно не согласна, – возражаю я. – Когда ты находишь того самого человека, не бывает «правильного времени». Есть только «сейчас», потому что это все, что у нас есть. – Глаза туманятся от слез, когда я делаю быстрый вдох и заканчиваю: – Держу пари, Тео бы со мной согласился.

Мамины глаза вспыхивают от боли.

В них читается предостережение.

Но ее несказанные слова повисают в воздухе, когда входная дверь с грохотом распахивается. Я резко оборачиваюсь.