В аэропорту Носов познакомил меня с Хусейном Чоккаевичем Залихановым, семидесятипятилетним человеком-легендой. Залиханов – начальник государственной охотничьей инспекции. Отец Залиханова прожил сто пятнадцать лет. В сто одиннадцать совершил восхождение на Эльбрус. Кавказское гостеприимство заставило нас уже в аэропорту сесть за стол с чаем и знаменитыми хичинами, похожими на тонкие блины с сыром. С первых минут мы нашли общий язык – нас с Залихановым объединяла крайняя заинтересованность в деле охраны природы.
Он много путешествовал, был на Тибете. Интересно говорил о снежном человеке.
– А он все-таки есть? Снежный человек? – спросила я.
– Есть! Старики говорят, что есть. Но только он не всякому покажется. Да и говорить об этом те, кому он покажется, не станут.
Мы подъехали к Чегемскому ущелью. Врата гор почти сомкнулись вершинами скалистых утесов, но мы проехали дальше, и предстал перед нами чудо-водопад. Вернее, каменный массив, покрытый струйками водопада. Падающими каскадами струилась вода сверху и из отверстий самого первого камня, падая в стремительную горную реку.
В Нальчике уже были наши: Таня и Саша Филатовы и Аркадий Покосов, уставшие, но довольные, что добрались.
В мае наш подготовительный период был резко прекращен. Группа ждала меня на Кавказе, а я не могла к ним выехать, вернее, меня не выпускали из Москвы. Об этом чуть ниже.
Только через месяц я смогла приступить ко второй части фильма «Юность Бемби». Вместе с моими единомышленниками мы сняли фильм, где еще резче встал вопрос о единстве человека и природы, об ответственности человека перед ее ликом. В нашем сценарии была тема войны, и не просто войны – атомного взрыва, содеянного человеком, и черной безжизненной земли… А в это время не в сказке, а в жестокой реальности разыгралась Чернобыльская катастрофа. Надо было решать: навсегда ли жители леса покидают родной край, выжженную катастрофой землю? Здесь нам помогла сказка. Бемби находит в горах цветок любви, с его помощью жизнь в лесу возрождается. У Бемби и Фалины рождаются сын и дочь.
Но вот опять лесную идиллию нарушает тревожный сигнал – ОН идет. Тот, кто приносит смерть. Но на этот раз он – маленький ребенок. И сын Бемби устремляется к нему.
Эта трогательная сцена произошла между двухмесячным олененком и девятимесячным сыном Галины Беляевой, Платоном. Платон еще не мог сам ходить, стоял, опираясь на что-то или кого-то. В данном случае это был олененок. Платон крутанул его за ухо и рассмеялся, олененок дружелюбно ему что-то мекнул и отошел, малыш не удержался и свалился в травку. Я очень боялась, что после падения малыш расхнычется, трава колкая, а он без штанишек. Но вот над травой показалась головка Платона, он не плакал, а улыбался, протягивая ручку к олененку, подзывая его. Олененок подошел, опираясь на него, малыш встал и тут же свалился опять в травку. Олененок прилег рядом с малышом, и тогда Платон обнял его за шейку, другую руку поднял над собой, как бы защищая его и себя. Этим кадром мы завершили дилогию о Бемби. Пять лет, сотканных из неповторимых дней творчества и постижения природы.
А кто вообще выстраивает нашу душу? Учителя.
Я могу назвать в своей жизни только четырех Учителей с большой буквы. Учителем был отец, его фильмы для меня – энциклопедия. Учителем был Герасимов. Учителем был Тарковский. И Учителем был Святослав Рерих.
Вот именно они и сотворили мою душу – то, что я есть сейчас. Они – самые близкие мне люди в искусстве.
13–14 мая 1985 года мне и Николаю Бурляеву довелось принять участие в Пятом съезде кинематографистов в качестве гостей.
В зале Большого Кремлевского дворца громили всех, кто успел сделать в кинематографе что-то значительное и был любим народом, а именно: Кулиджанова, Ростоцкого, Наумова, Бондарчука, Михалкова и Герасимова (посмертно)…
Я сидела вместе с Натальей Белохвостиковой, когда ее мужу, Владимиру Наумову, не давали говорить, улюлюкали, свистели, топали ногами. Я взяла Наташу за руку, она была холодна, как лед.
Затем стали громить первую картину Николая Бурляева «Лермонтов». То, что с любовью создавалось большим (свыше ста человек) мощным коллективом, было зачеркнуто. Страсти накалялись с каждой минутой. Больше всего злобного лая неслось в сторону моего отца. И только один человек, Никита Сергеевич Михалков, встал на его защиту.
Из воспоминаний Н.С. Михалкова: «Что же касается моего выступления на том, Пятом съезде Союза кинематографистов СССР, то ведь у меня не было никакой специальной задачи защищать Бондарчука. Для меня само по себе было дикостью, когда бездарные, ничтожные неудачники, которые считали виновными в своих неудачах кого угодно, только не самих себя, наслаждаясь вседозволенностью и безнаказанностью, топтали мастеров старшего поколения. И в первую очередь Бондарчука.
