— Вы, мужчины так легко бросаетесь словами, — в голосе Лебедевой послышалось страдание. — Говорившие сели на постель. «Молодцы, итальянцы, хорошо кровать сработали» — мелькнуло в этот момент в голове Сидорина. Было слышно, как часто дышал Слонимский. Лиза отчего-то закрыла не уши, а глаза.
— Риммочка, так это мужчины… В смысле, другие. Разве я…
— Тогда ответьте мне, почему вы еще не выгнали эту… эту дрянь, Толстикову?
— Почему дрянь, Риммочка?
— Вот видите, и вы туда же! Не прикасайтесь ко мне, ловелас!
— Вы моя последняя…
— Не смешите! Я вижу, какими глазами вы глядите на эту смазливую дрянь.
— Какими?! — казалось, возмущению Слонимского нет предела.
— Такими! — веско возразили ему в ответ. — И вообще, после того, что она сделала, ее нужно было поганой метлой…
— Риммочка, может быть, вы правы…
— Почему — может быть? Я права.
— Но ведь ее отпустили, и пока суд не докажет вину Толстиковой, я не имею права… Понимаете? Риммочка, мы сейчас одни, а вы отвлекаете меня пустыми разговорами…
— Пустыми? — возмутилась Лебедева. — Если вы сейчас клятвенно не пообещаете мне выгнать эту дрянь из нашего музея, то я…
— Риммочка, вы моя последняя любовь…
— … сейчас встану и уйду.
— Хорошо…
— Что — хорошо? Все знают, что вы ловелас, и я не хочу…
— Я не ловелас, Риммочка. Я обещаю, все, чего захотите…
Двое говоривших сменили положение и легли на кровать.
— Ой, у меня сережка упала! — и Сидорин увидел, как белая и пухлая женская рука стала ощупывать пол. А сережка действительно упав на пол, закатилась под кровать. Сидорин взял ее и, едва не задев руку Лебедевой, положил ближе к свету. Асинкриту вдруг стало смешно и захотелось похулиганить.
— Вот, пожалуйста! — чуть слышно произнес он.
— Нашлась, — раздался обрадованный голос Риммы Львовны. И — после паузы:
— Аркадий Борисович, вы ничего не слышали?
— Слышал, моя любовь! — не переставая сопеть, ответил Слонимский.
— Что?
— Над нами летают ангелы и шепчут вам, как я люблю вас!
Еще минута, другая, и Толстиковой пришлось вслед за глазами заткнуть уши. Вдобавок ко всему, сделала свое черное дело пыль: Лиза почувствовал, что сейчас чихнет. К счастью, наверху все продолжалось чуть более тридцати секунд.
— Уже все? — не скрывая разочарования, спросила Римма Львовна.
— Чхи! — раздалось снизу, хотя Лиза попыталась чихнуть бесшумно.
— Будь здорова, — прошептал Сидорин.
— Вы… ничего не слышали? — испуганная Лебедева приподняла голову от подушки.
— Слышал… Это… ангелы…
— Сколько же у вас здесь ангелов?
— Двое, — ответил в конец обнаглевший Сидорин. Лиза стала ожесточенно крутить указательным пальцем у виска.
Неожиданно зазвонил мобильный телефон.
— Кого нелегкая? — с этими словами Слонимский встал и Толстикова смогла увидеть в нескольких сантиметрах от себя розовые пухлые пятки.
— Надо же, жена… Брать? — спросил он Лебедеву.
— Дело ваше…
— Лучше взять, а то хуже будет. Слушаю тебя, солнышко. Где я? Странный вопрос: на приеме у губернатора… Какая Светлана Александровна? Жена Петра Сергеевича? Не может меня найти? Так мы… с друзьями курим у входа. Воздухом дышим. С какими друзьями? С разными. Прости, но ты ставишь меня перед ними в неловкое положение. Кто кобель? Я кобель? Солнышко, клянусь… Вот даже Святослав смеется. Какой Святослав? Рыбкин, какой же еще? Дать ему трубку? Слушай, это уже слишком. Я лучше сейчас подойду к твоей Светлане Александровне, и пусть она тебе сама все скажет. Вот сейчас найду ее, и дам ей… в смысле свой телефон. Пока.
С этими словами Слонимский вскочил с кровати и с неожиданной для своего веса и возраста прытью, стал одеваться.
— Любовь моя, вставай и быстро одевайся. Моя мымра что-то учуяла.
— Только что ты называл ее солнышком…
— Это я так, для вида.
— А «любовь моя» — это тоже для вида?
— Брось придираться, одевайся! Хорошо тебе говорить, ты одна.
— Да, одна, — эхом отозвалась Лебедева, и столько тоски было в ее голосе, что все негодование Лизы против Риммы Львовны вмиг улетучилось, уступив место жалости. Сидорин увидел еще одну пару босых ног. Ему больше не было смешно. Прошло еще пять минут, и они услышали звук отъезжающей от дома машины. У Лизы и Асинкрита не было сил подняться. Взгляд Сидорина вновь упал на шею девушки. Ему показалось, что он чувствует, как под тонкой кожей девушки пульсирует жилка. Где-то такое он уже видел. Опять ниточка? Родинки… Такие маленькие! А расположены как… как альфа, бета и гамма Лебедя. Почему Лебедя? Из-за того, что над ним сейчас лежала Римма Львовна Лебедева? Чушь!
Асинкрит чувствовал, что отгадка близко, совсем рядом. Он видел, как Лиза пытается вырваться из-под кроватного плена, и схватил ее за руку.
— Ты что? — удивленно спросила она.
— Подожди… Пожалуйста, подожди…
— Асинкрит…
— Это не то, что ты думаешь. Я должен…
— Что?
— Вспомнить. Лебедь… Альфа Лебедя — Денеб. Бета — не помню. Автобус…
Неожиданно резкая боль пронзила виски. Будто кто-то взял огромную спицу и проткнул ее насквозь голову Сидорина.
— Асинкрит… милый… Что с тобой? — испуганно вскрикнула Лиза, увидев, как ее друг схватился за голову.