— Теперь я понимаю, Асинкрит, почему ты мне вчера про Пушкина стихи читал, — сказал Петрович. В зимнем домике остались всего три человека — они с Сидориным, да Большаков, который сшибал стресс чудовищной долей алкоголя. Разъехались гости, уехали сотрудники милиции, взявшие показания у свидетелей, главным из которых был Федулаев. Его изрядно помучили вопросами, но картина в общем-то с самого начала выглядела ясной, тем более, что Львовский находился в розыске. А волчица… зверь он и в Африке зверь…
— А я понимаю, почему со мной все это случилось… Надо же, пожалел, что человеком на свет родился.
Сидорин замолчал. Молчал и старик. Где-то в другой комнате пьяно бормотал Кирюха:
— Помните, крепость волка удивительна. Ни медведь, ни лось не отличаются такой жизнеспособностью…
— О чем молчишь, Васильич? — спросил наконец Федулаев.
— О многом. О двух Лизах — я тебе о них рассказывал, об Исаеве, Львовском. О тебе. О своих снах. Помнишь, почему я от тебя уехал?
— Ты особо не объяснял. Собрался — и уехал.
— Сон мне приснился. На огромном поле идет концерт. Я среди слушателей. Какие-то ансамбли, певцы. И мне так хорошо. Слева, справа, спереди — незнакомые люди, но они мне все — братья и сестры. И мы все поем, вслед за каким-то человеком на сцене.
А потом вдруг все исчезло. Певцы, сцена, зрители. Мне стало страшно, я не знаю, куда идти. И вдруг слышу, как тонкий детский голосок выводит:
— Сон сбылся?
— Не пойму. По крайней мере, не до конца.
— Опять уедешь? Сон догадывать?
Сидорин засмеялся.
— Нет, просто жить.
— Человеком?
— Слава Богу, да. Но ты, отец, не думай, мы ведь не прощаемся, — будешь еще детей моих уму разуму учить.
— Так я и не отказываюсь. А тебе совет хочу дать.
— Слушаю.
— Помнишь, как ты Алису к себе приручил?
— В смысле, девушку?
— В смысле, волчицу. Бестолочь! Когда она щенком бегала — проблем не было. А когда подросла, помнишь?
— Ты что имеешь в виду?
— А то! Посоветовал я тебе: избей ее за малейшую провинность, за непослушание. Как ты со мной спорил.
— Вспомнил. Уломал ты меня…
— А ты ее!
— Она даже обмочилась.
— И стала твоя!
— Ты хочешь, чтобы я Лизу ремнем выдрал?
— Тьфу на тебя! Другого хочу: мира в вашей семье. Думаешь, почему в нынешних семьях мира нет?
— Почему?
— А потому, что семьи вроде герба российского стали — о двух головах.
— Это плохо?
— Это неправильно! С двумя сердцами жить можно, а с двумя головами — нет.
Искренне жаль было Сидорину погибшего Исаева, не радовался он гибели Львовского, хотя прекрасно понимал, что тогда, на занесенной лесной тропе место оставалось только для одного из них. И все-таки домой Асинкрит летел, словно на крыльях. В его голове родился план: первым делом он идет в детский дом за Лизонькой, затем они оба закупают продукты и готовят шикарный ужин. Лиза придет — и ахнет. Сидорин так отчетливо представил картину грядущего ужина, что у него даже потекли слюнки.
Асинкрит почти бегом побежал в детский дом. Решил зайти к Рыбкину — дверь кабинета директора была закрыта. Поднялся в группу Лизоньки — знакомых воспитательниц не увидел. Вышла совсем молоденькая девушка, судя по всему практикантка.
— Вам кого?
— Лизу Иванову.
— А ее уже забрали.
— Вот как? Отлично!
Нисколько не сомневаясь, что за девочкой пришла Лиза, Сидорин повернулся — и услышал в спину:
— Ее навсегда забрали. Больше Лизоньки у нас не будет.
Сердце Асинкрита забилось сильно-сильно. Переспросил, уточняя:
— Молодая женщина забрала? — он даже нашел силы улыбнуться, — глаза в пол-лица…
— Что вы, совсем наоборот, — взмахнув руками, засмеялась девушка, — это старая женщина была — лет сорок, сорок пять. А с ней дядечка, лысоватый такой.
— Маленький?
— Я бы не сказала…
— А женщина в очках?
— Точно.
Что-то внутри Сидорина оборвалось. Судя по описанию, Лизу забрали супруги Брэдфорд из штата Висконсин, которым девочка приглянулась во время их первого визита в Россию. Тогда не обошлось без Рыбкина и Львовского, но что сейчас об этом говорить. Выходит, американские аргументы оказались сильнее доводов коренных русаков Асинкрита и Лизы…