— Тебе же в другую сторону, Сидорин, — после минутного молчания произнесла Валентина Матвеевна.
— Пустяки. Да и не в другую вовсе: я в библиотеку. Вы нам столько поназадавали — только успевай бегать.
— Что же ты, милый хотел? В выпускном классе учишься. Неужели за ум решил взяться?
— Жизнь заставит, возьмешься, Валентина Матвеевна. Впрочем, пустяки все это.
— Почему пустяки?
— Возьму сегодня Шолохова, хоть ночью, но этот «Тихий Дон» прочитаю. Другое хуже: совесть мучает.
— В каком смысле? — от неожиданного поворота разговора учительница даже остановилась.
— В прямом, Валентина Матвеевна. Вот говорят Бога нет, значит, и души нет. Если бы не ваша картошка, я бы показал, что вот здесь у меня… болит.
В этот момент Асинкрит по лицу учительницы понял, что переборщил со своим лицедейством. И поспешил закончить свой «перл» с самым что ни на есть скромным выражением лица:
— Это я от смущения стал болтлив, Валентина Матвеевна. А если серьезно, помните, как вы мне сочинение вернули?
— Как не помнить? — нахмурилась учительница.
— Хочу, чтобы поняли меня: вовсе не собираюсь за четыре месяца до экзаменов свои грехи замаливать. Я тогда все искренне писал, но обиделся на вас. Как же, меня не поняли. И только совсем недавно уразумел, что вы мне помочь хотели.
Валентина Матвеевна опять остановилась и пристально посмотрела на Асинкрита.
— Ты и вправду это понял, Сидорин?
— Хорошо погулял, сынок? — спросила его мать.
— Отлично, мамуля, — ответил Асинкрит, не сомневавшийся, что «тройку» в аттестат Валентина Матвеевна ему точно не поставит.
