Во сне я увидел театральное представление с марионетками: ширма резко распахнулась, показалась небольшая деревянная сцена, на которой весело танцевали куклы отца и матери. Ни с того ни с сего они начали колошматить друг друга. Мать таскала отца за остатки волос на затылке, но их было мало, и ее рука все время съезжала куда-то в пустоту. Зрелище было потешное, я, забыв, что это мои родители, покатывался со смеху. Потом мать стала хватать отца за лицо, выкручивала ему нос, вошла в раж, а я не мог остановиться, все смеялся как ненормальный. Дурацкий и скоморошный, мой смех был даже вульгарнее, чем само представление. Я смеялся неудержимо, пока не включился огромный, во всю стену, экран, на котором я увидел все тех же марионеток, движения матери и отцово лицо периодически давались крупным планом, он фыркал, как кот или собака, пытаясь оторвать настырную материну руку от своего носа, которая мешала ему дышать.
Я стал кричать матери, чтобы она перестала это делать. Она была сильнее него, но я хотел, чтобы она прекратила издеваться над отцом, даже несмотря на все обиды и злость, которые у нее были на него. Мать глядела на меня с экрана открыв рот. Не в силах больше смотреть на это, я разбил огромный экран тяжелой хрустальной вазой, стоявшей в центре стола, на крохотной скатерочке, расшитой белой бахромой, типичная деталь советского интерьера. Ваза была тоже старомодная, толстое богемское стекло, на дне вазы скопились пыль и какие-то крошки, мать бы не одобрила, она не любила, когда грязно. Экран разлетелся во все стороны, ваза отлетела от него невредимой. Я стоял перед дырой, зиявшей на месте экрана, и смотрел в эту черноту. Появившиеся в комнате марионетки с лицами отца и матери притихли и в страхе смотрели на меня. «Сынок! Прости нас!» – наконец сказали они механическими голосами, гнусавыми и очень смешными. Проснувшись среди ночи, я долго рыдал и не мог заснуть до раннего утра. После рассвета все же провалился в глубокий сон и проспал до полудня.
Перед самым пробуждением мне приснился новый сон про марионеток. Их было теперь трое, одна была похожа на меня, другая на отца, третья на мать. Димы, старшего брата, с нами не было, но я знал, что он где-то недалеко и может скоро вернуться, и мне хотелось быстрее сделать то, что было задумано, до его возвращения. Мы сидели и готовились завтракать. Но вместо того, чтобы есть, мы принялись разбрасывать еду, говорить противными голосами и хихикать тонко. Я стал смеяться во сне, проснулся и еще долго смеялся, у меня было озорное настроение, словно я нашкодил и рад этому. Я встал, включил веселую музыку и принялся разминаться под нее, как делал с четырнадцати лет. Катался на спине, задирал ноги кверху и прочие полезные упражнения.
За своим одиноким завтраком я вспомнил, как мать однажды рассказывала мне о том, что я родился, обмотанный пуповиной вокруг шеи, пальцы правой руки были крепко сжаты и пропитаны ее кровью. Я был синий и не издал ни звука. Матери стало страшно: «Почему ребенок молчит?» Меня освободили от пуповины, брызнули водой, я закричал, но не особенно громко. Она успокоилась: ребенок жив. Я подумал, что пуповина, обмотанная вокруг моей шеи – символ моей к ней привязанности. На следующую ночь во сне я пытался разорвать пуповину, обмотавшую мою шею, она была крепкая и с трудом поддавалась. Но я упорствовал, отрывал понемногу, миллиметр за миллиметром, после каждого победного усилия дышать становилось все легче. Когда оставалось совсем немного, силы изменили мне, я опустил покрасневшие руки, в тот же миг пуповина мгновенно заросла, как будто я и не пытался ее разорвать.
В пять утра, проснувшись от страха после сна про пуповину, я долго не мог уснуть и принялся вспоминать последние дни матери. Однажды она, когда я укрывал ей ноги, лягнулась и отбросила одеяло. То ли ей было и так жарко, то ли она сделала это из вредности. Это жест меня обидел: мне казалось, она отвергала мою заботу, причем со злостью, которой я никогда в ней до этого не замечал.
Днем, сидя дома, я вспомнил, как отец уезжал в очередной рейс среди ночи после ссоры с матерью, схватив мокрые, не высохшие рубашки и затолкав их в чемодан. Я был счастлив, что он оставил нас в покое: мы опять будем жить все эти восемь месяцев вдвоем, нам будет хорошо вместе, особенно мне. Теперь мне не надо будет ни с кем ее делить, брат давно жил отдельно, и трехкомнатная квартира снова станет уютной и незаселенной, в ней появится простор и размеренность, мы будем читать вслух поэтов серебряного века, смотреть фильмы, которые мы любим и разговаривать о вещах, которые нам важны.
