Последней каплей стал случай, когда расшатанные ступеньки в «Комфорт-Инн» окончательно обвалились. К счастью, никто не пострадал, отделавшись испугом, но наши парни принялись ворчать, что, если бы здание финансировалось еще какой-то организацией помимо ЦРУ, ее бы еще год назад привлекли к ответственности за нарушение правил пожарной безопасности. Недовольство росло, и скоро наша «школа мятежников» была близка к созданию профсоюза. Администрация же в ответ решила просто выждать, когда мы уберемся, тем более что всякий, кто влип в эту историю, мог либо окончить курс, либо быть уволен.
Ко мне подошли несколько одноклассников. Они знали о хорошем отношении инструкторов ко мне – мои умения поставили меня на одно из самых высоких мест в классе. Они также были в курсе, что я работал в штаб-квартире и умел разговаривать с бюрократами. Плюс я хорошо умел писать – по крайней мере для технаря. Они хотели, чтобы я выступил в качестве своего рода «классного представителя» – или «выбранной жертвы», официально передав их жалобы руководству школы.
Должен здесь сказать, что был не прочь взяться за это дело единственно из-за моего оскорбленного чувства справедливости. Но не могу отрицать, что, как молодой человек, который преуспел во всех своих начинаниях, я увидел в этой ситуации повод для веселья. В течение часа я собрал по внутренней сети жалобы и еще до конца дня отправил недобросовестной администрации школы письмо по «электронке».
На следующее утро глава школы попросил меня зайти в его кабинет. Он не стал отрицать, что в школе все шло наперекосяк, но заметил, что эти проблемы не уполномочен решать. «Вам учиться еще двенадцать недель – так что сделайте одолжение и передайте своим одноклассникам, чтобы подобрали сопли. Скоро будут задания, и у вас появятся заботы поважнее. Все, что вам надо помнить о вашем пребывании здесь, – это с какой стороны вы себя показали».
Сказанное им прозвучало как угроза – а, может быть, и как подкуп. В любом случае, это обеспокоило меня. Когда я покинул его кабинет, веселье кончилось, и меня интересовало только восстановление справедливости.
Я вернулся в класс, который ожидал моего провала. Помню, что Спо заметил мою угрюмую гримасу и сказал: «Не переживай, друг. Попытка не пытка!»
Он работал в агентстве дольше всех остальных, знал, как все в нем устроено и понимал всю нелепость надежды, что здесь что-то исправят. По сравнению с его бюрократической подкованностью я был невинное дитя. Я был расстроен поражением и той легкостью, с которой Спо и другие с ним смирились. Мне было отвратительно осознавать, что пустые страхи могут так быстро развеять искреннее стремление добиться результата. Не то чтобы мои одноклассники не склонны были продолжать борьбу; дело было еще в том, что они не могли себе этого позволить: система была устроена так, что возможная цена перевода конфликта на более высокий уровень превосходила выигрыш в случае его решения. Но в двадцать четыре года я еще мало думал о стоимости и издержках, как, впрочем, и о выигрышах; я думал о системе. Сдаваться я не собирался.
Я переписал и вновь послал письмо, но не руководителю школы, а его начальнику, директору Группы полевого обслуживания. Хотя на тотемном столбе он занимал куда более высокое место, чем глава школы, статус его в известной мере равнялся статусу некоторых сотрудников, с которыми мне приходилось иметь дело в штаб-квартире. Потом я поставил в копию письма
Несколько дней спустя мы были на занятиях, тема которых, кажется, называлась «Ложное вычитание как прием шифрования подручными средствами», как вошла секретарша из канцелярии и объявила, что старый режим пал. Больше никто не потребует от нас неоплачиваемой работы, а через две недели мы переедем в отель получше. Помню свое воодушевление и гордость, когда она произнесла: «Хэмптон-Инн!»
У меня были сутки на то, чтобы отпраздновать заслуженную славу, но на следующий день занятия снова прервали. На этот раз в дверях появился сам руководитель школы и вновь вызвал меня в свой кабинет. Спо вскочил со своего стула, крепко обнял меня, изобразил, как он вытирает слезу, и объявил, что никогда меня не забудет. Директор закатил глаза.
В кабинете нас ждал вышестоящий над директором школы начальник: директор нашего подразделения, то есть начальник почти каждого TISO на всем протяжении его карьеры, – тот самый, которому я отправил электронное письмо. Он был исключительно сердечен и вовсе не склонен так гневно сжимать челюсти, как директор школы. Это-то меня и напрягало.
Я пытался сохранять хотя бы внешнее спокойствие, но на самом деле весь взмок. Директор школы начал разговор, снова напомнив, что наши вопросы решаются в данный момент. Начальник подразделения прервал его: «Мы здесь не для того, чтобы говорить об этом. Мы здесь, чтобы обсудить несоблюдение субординации и командные инстанции».
Если бы он меня отлупил, я бы и то удивился меньше.
