Не Вэньянь попросила меня не лезть в это дело и позволить им с мужем самим все решить. Я должна согласовывать свои действия с ними и ни в коем случае не платить старому носильщику за работу. Не Вэньянь, сильно нервничая и ломая пальцы, умоляла:
— Пожалуйста, пообещай мне, что ты нас не предашь. Сейчас я уже никому не верю — только тебе. Ты обязана мне пообещать!
Мне ничего не оставалось, кроме как пискнуть «обещаю». Меня вынудили дать слово, и когда я услышала собственный голос, сердце мое екнуло. Все это ужасно смутило меня — и сама ситуация, и мое обещание; мне казалось, что мы смешные и жалкие, но при этом печемся о своей репутации и о самоуважении.
Утром за дверью раздался крик. Оказалось, это кричал носильщик. Старик снова пришел и встал на площадке перед нашими квартирами, прижимая к себе коромысло. Одет он был в какие-то лохмотья, и от него ужасно разило по́том. Не Вэньянь, выскочившая на лестницу в пижаме, перепугалась до чертиков и завизжала, а потом схватилась за грудь, влетела обратно в квартиру и плотно затворила дверь. Затем с ней приключилась истерика.
— А ну вали прочь! Вали! — кричала она.
Ван Хунту с налившимися кровью сонными глазами, в трусах и в майке, вывалился на площадку и без лишних слов накинулся с кулаками на старого носильщика. Все это происходило в воскресенье, когда сын и дочь Ван Хунту вернулись домой на выходные. Они оба тоже выбежали из квартиры и принялись прогонять старика. Тот покорно сносил удары, молчал, но при этом не уходил. Сын Ван Хунту заорал на него:
— Ты почему не уходишь? Жить надоело?
Ему вторила сестра:
— Ах ты, деревенщина! Бесишь! Беспокоить людей в их личных квартирах противозаконно — ты в курсе?!
Девушка говорила точно так же, как и ее мать, — снисходительным тоном, полным презрения. Мне пришлось сбегать за Чжан Хуа. Сначала та отказалась помогать, сказав:
— Ремонт закончился, я уже накликала на себя беду, с трудом отмылась, так что не беспокойте меня больше. Пусть впредь меня не трогают ни Не Вэньянь, ни жена профессора. Они лучше меня все знают. А я не буду хлопотать!
Но через некоторое время Чжан Хуа сама предложила:
— Так и быть, сделаю еще одно доброе дело, чтобы уж точно попасть на западные небеса[63].
Когда она поднялась к нам, носильщик внезапно очень четко произнес:
— Хозяин квартиры меня ударил.
Ван Хунту переспросил:
— Я ударил? Да это я еще вежливость проявил, даже полицию не вызвал! Посмотрим, что с тобой сделают в участке, если ты и дальше будешь донимать жильцов.
— Я всего лишь хочу получить свои деньги, — сказал носильщик.
На площадку снова выскочила Не Вэньянь. Она так и не сняла пижаму и по-прежнему прижимала руку к груди. Уставившись на старика, она заорала:
— Нет у нас денег! Нет! Нет!
Тут вмешалась Чжан Хуа:
— Так, хватит! Давайте позже спокойно поговорим. В чем проблема? Если столкнуться лбами, то договориться ни о чем не получится. Учитель Ван, учитель Не, идите к себе! Дети, отведите домой маму с папой. Приведите себя в порядок, умойтесь, причешитесь, переоденьтесь, чтобы провести воскресенье свежими. А ты… — она обратилась к носильщику, — пойдешь со мной, поешь у меня супа из зеленой фасоли. Ничего ужасного не произошло, мы все обсудим.
Не Вэньянь ткнула пальцем в Чжан Хуа и процедила:
— А ты вообще кто такая? Тоже мне важная птица! Тебе не кажется, что ты суешь нос не в свое дело? Что-то удумала?
Не Вэньянь вышла из себя, она больше не могла себя контролировать и заплакала. Когда ее злые слова вырвались наружу, все вдруг очень смутились. Ван Хунту поспешно извинился перед Чжан Хуа:
— Простите, простите, она не хотела.
Чжан Хуа посмотрела на Не Вэньянь и сказала спокойным тоном:
— А то вы не знаете, что я за человек? Я бедная вдова, которая присматривает за велопарковкой. И ничего я не «удумала». Мне это не нужно. Я порядочная честная женщина и не схожу с ума из-за нескольких жалких медяков. Мы уходим!
Когда они оказались на велопарковке, Чжан Хуа воздела руки к небу и принялась распекать на повышенных тонах старого носильщика:
— Ты меня подставил! Нечего жаловаться, что я на тебя напускаюсь. Дело не в том, что таких, как ты, городские в грош не ставят, — вы сами к себе так относитесь. У вас на уме только деньги и ничего, кроме денег! Работаете спустя рукава, да еще и нарываетесь. Поделом тебе! Велика ли разница между четырьмя с половиной мао и двумя с половиной или тремя? Ну заплатят тебе твои четыре с половиной — и что, разбогатеешь? А без них обнищаешь вконец? Носильщики, которые таскали материалы на первый этаж, получали от двух мао до трех, так почему ты артачишься?! И меня подставил, и себе навредил.
Старик долго молчал, а потом все равно упрямо буркнул:
— Всем платили эту цену. Если я пойду на уступку, то как со мной в будущем станут поступать?!
Чжан Хуа больше ничего не захотела выяснять. С напряженным лицом она налила ему суп из зеленой фасоли и с грохотом поставила миску на стол. Они молча ели суп. Затем Чжан Хуа наконец подняла глаза и выругалась:
— Ах ты ж сукин сын!
