— Я видел и не раз, — князь сжал челюсти. — Столь патетичные цитаты не имеют смысла в нашей ситуации. Видел, — повторил.
— И вам не снятся кошмары?.. — спросила.
— Каждую ночь.
Мой пристальный взгляд он не заметил — хмуро смотрел куда-то мимо меня.
— Я провожу вас, ваше сиятельство, — сказал через время. Уже у экипажа напомнил: — До встречи у Нефедьева.
Кивнула. В глубине души всё это время мне было страшно. Страшно, что мои слова задели его, отдалили. Но не это было бы лучше? Отвратить его, разочаровать, распрощаться навсегда? Он зол на меня, я — на него, но почему же мне так плохо от его недовольства?
Нет-нет. Я права, а он — нет. Какие бы чувства он во мне ни вызывал, это есть данность. И всё же — я ненавижу военных, ненавижу войну, но не князя. Его… его я, кажется…
Я дорожу им. Определённо.
И не стоит боле думать об этом.
Санкт-Петербург
Поместье вице-директора Департамента государственных имуществ Нефедьева Николая Александровича
Присутствие графини Вавиловой — это был общеизвестный факт — украшало всякое собрание, делая его более ранговым ещё и потому, что графиню неизменно сопровождал князь Демид Воронцов. Молчаливый со всеми, но не с графиней, он оставался всё тем же оловянным солдатиком. Ныне и графиню нарекли прекрасной бумажной танцовщицей, столь же загадочной и эфемерной.
Впрочем, как известно, история стойкого оловянного солдатика была страшно печальна. Свет наблюдал за парой с замиранием сердца и, конечно, преувеличенным романтизмом. Роль злобного тролля была отведена больному и давно пропавшему из виду графу Фёдору Вавилову, и никто не ожидал, что у этой истории будет счастливый конец. Влюблённые — а свет не воспринимал графиню и князя иначе, чем как влюблённых, — обязательно сгорят и обязательно вместе — ради любви.
А графиня! Эта чистая душа! Так невинна и прекрасна, что об этом просто нельзя было молчать! Как много стихов ей было посвящено! Рифмы слагались и о вуалях, и об одеждах и — конечно! — о невинности, которую занемогший граф — в мечтах пылких романтиков иначе быть не могло — не успел отнять.
Вызвавшая поначалу возмущение вуаль уже не казалась столь непроглядной, при свете дня просматривались и черты графини. Наряд, хоть и в тёмных тонах, не выглядел угрюмо, свободный крой лишь подчёркивал тонкость стана. Признаться честно, графиня была одета так со вкусом, что столичные красавицы могли бы позавидовать, да что там могли — они уже завидовали, узнавая в деталях туалета графини работы именитых мастеров со всего мира. А вуали! О, как изящно были сплетены вуали! Этот небольшой отрез мог стоить целое состояние, и вновь пошли пересуды о её расточительности — уже куда более завистливые.
И вот — графиня почтила общество своим присутствием, конечно, с верным охранником князем. Их пример вдруг ввёл в моду пресловутую «дистанцию», дамы предпочитали сохранять холодность и скрытность, всё меньше было слышно сплетен об «уединениях». Не сказать, что и самих «уединений» поубавилось, но вот говорить о них вдруг стало моветоном, как и распространяться о своих похождениях.
Впрочем, и кое-что иное — помимо романтического — интересовало общество. Графиня слыла поборницей равных прав и изрядно работала в направлении крепостных реформ, тогда как хозяин вечера — человек интересный, но бездушный, — был известен своей жестокостью ко слугам. Крепостных за людей он не считал, присваивал им в рассуждениях всевозможные качества «вещей», однако ни разу не был уличен — или по крайней мере пойман с поличным — в чём-то, что могло бы подвести его под суд.
Графиня Елизавета Вавилова, очевидно, таких подробностей не знала, иначе почему бы пришла? В своих взглядах она была преступно откровенна и нажила себе врагов в лице некоторых именитых личностей. Так, например, когда прошла весь о том, что в Петербург навострились Измайловы, графиня подговорила — никто не знает, как и кого, — чтобы данных «выродков» в столицу не пустили. Всё случилось по её, Измайловых — сынов известного душегуба и насильника, осуждённого ещё с десять лет назад — в город не пустили, развернули на полпути, покуда не будет стёрт с их имени позор отца. А как стёрт? Того никто не ведал.
Гости ожидали скандала, но блюда сменялись, а настроения оставались до скучного спокойными.
— Говорят, вы ярая потворщица крепостных реформ? — захмелев, обратился к Лизавете Нефедьев. Стол замер — ну наконец-то!
— Да, — не стала скрывать графиня. — Думаю, каждый человек в праве быть свободным — насколько это возможно.
— И что им эта свобода? Глупые, низменные — с таким богатством, как свобода, не смогут справиться. Вон, сколько свободных сейчас, а всё туда же — просят покровительства…
— Среди дворян, к слову, не менее распространённая практика.
В воцарившейся тишине кто-то шумно уронил приборы.
— Что? — Нефедьев сделал вид, что не расслышал скандально наглое заявление, но графиня не растерялась: