Тимашев замолчал.
— Вам есть что сказать по этому поводу, Лизавета Владимировна? — наконец, император повернулся к нам, хотя это ничего не поменяло — лицо его оставалось нечитаемым.
— Я не согласна с частью обвинений. Я не вступала в контакты с иноверцами и тем более не пропагандировала их обычаи.
— Отклонено, — тут же заявил Тимашев. — Нам известно, что вы прожили от четырёх до шести месяцев в отряде горских абреков.
— Я была ребёнком!
— Однако это не помешало вам напитаться их духом.
— Не слишком ли пространное обвинение, господин начальник императорской канцелярии?
— Прекратить! — прервал нас император. — Графиня, мне известны все ваши заслуги — за вами наблюдали ещё при жизни покойного императора. И всё же благотворительность, активное содействие в создании реформ, значительные вложения в государственную казну — это всё меркнет на фоне ваших радикальных взглядов. Вы не раз были уличены в несогласии с императорскими решениями, а это — прямая дорога к измене.
— То есть в измене я ещё не обвинена, ваше величество, — заметила важное.
— Нет, иначе бы вы тут не стояли.
— А почему я тут стою? — логичный, на мой взгляд, вопрос. Я не такого высокого полёта птица, чтобы император лично —! — предъявлял мне обвинения.
— Хочу услышать ваши оправдания.
— Их не будет, — сказала тут же. — Я не согласна с тем, что мои действия хоть на толику навредили или навредят короне, но, раз вы видите в них злой умысел — я не в силах вас переубедить.
— И не будете обещать мне, что станете тише?
— Никогда, ваше величество.
— Вы знаете, я не враг реформ — было бы дело только в этом… Но анархию я не потерплю, обеление врага — тем более. Вы слишком откровенны в своём несогласии, а такого не могу себе позволить даже я.
— И каково же ваше решение, ваше величество?
— Ссылка. Как и надлежит в таком случае.
— Сибирь?
— Десять лет. Ваше личное знакомство с Шамилем не играет вам на руку.
— Я бы не назвала это «личным знакомством»…
Что же, Сибирь… Как и предсказывал Чернышевский. Я не удивлена. Лучше, чем если бы они решили меня оставить и следили бы за каждым моим шагом. А так — снова подальше от столицы. Если, конечно, переживу дорогу, а это уже сомнительно…
— Приказ выпишут и озвучат вам от и до. Суда не будет. Я не хочу шумихи и, уверен, у вас найдётся слишком много адвокатом — а у государства просто нет на это времени.
Ну ничего себе! Ссылают — без суда и официального следствия! Государственный произвол!
— Хотите что-то добавить, Лизавета Владимировна?
Я молча посмотрела на императора. Не зол, не рад — каменное изваяние. Прячет чувства или действительно ничего не испытывает? Кажется, ему на меня глубоко всё равно, а за все эти волнения мне стоит благодарить Тимашева, у которого со мной, видно, личные счёты. Хотя, скорее с отцом, но правды мы уже не узнаем.
— Отвечайте, когда спрашивает император! — поторопил меня Тимашев. Вот бы он споткнулся прямо на выходе из кабинета, да так, чтобы упал. Я бы порадовалась.
Хочу ли я что-нибудь добавить? Честно?
Ваше величество, зря вы дали мне слово! Сами ведь знаете — я многословна и крайне красноречива.
— Да, ваше величество. У меня к вам вопрос.
— Спрашивайте.
Не дав себе и шанса на отступление, выпалила:
— Разве русский человек способен только грабить, убивать и насиловать?
Молчание. Император словно и не расслышал меня. Или его поразила подобная наглость?
— Простой люд у нас — больной, необразованных, нет ни докторов, ни учителей, едва ли кто имя своё написать может, — продолжила. — А что же власть? Всегда есть что-то поважнее! Зачем растрачивать казну на бессмысленные войны, на вытравление целых народов, когда можно озаботиться своими же людьми?
И вот первые эмоции отразились на монаршем лице: глаза его заблестели ярче, брови нахмурились, лицо побледнело, но щёки — за бородой это было видно слабо — покраснели.