Всякий раз, когда я вижу, как Маркус входит в дверь или берет инструменты, чтобы что-нибудь починить, садится за руль фургона, который теперь считает своим, я напоминаю себе, что все эти вещи принадлежат Джиму. А Маркус без зазрения совести берет чужое. Интересно, считает ли он меня еще одной вещью, которую отобрал у Джима, пока тот отбывает восемь лет в тюрьме за попытку убийства? Хотя учитывая, что из-за Джима он потерял почти год жизни, я могу понять его действия, ведь ему эта победа досталась дорогой ценой.
Жить с Маркусом в Англии – совсем иное, чем путешествовать с ним по миру. Здесь Маркус ведет себя как еще больший пленник, чем Джим в тюрьме, и постоянно просит, чтобы мы снова сорвались с места. А я, наоборот, уже устала от приключений и больше всего хочу тихой жизни без лишних драм. Долгие перелеты и экзотические места потеряли для меня всякую привлекательность. Но разве меня можно винить? Маркус ворвался, словно граната с выдернутой чекой, в зал для бракосочетаний всего шесть месяцев назад, и я еще пытаюсь привыкнуть.
А это не просто. Маркус как толстолобый медведь, с ним трудно находиться рядом. Он то взрывается от ярости, то через пять минут вымаливает прощение, мало напоминая того спокойного, великодушного любовника, которого я знала. Он сводит с ума нас обоих и эмоционально меня опустошает. Я стараюсь не думать о том, что быть с Маркусом – все равно что жить рядом с капризным ребенком. Он даже хуже, чем мои девочки, когда были маленькими. И, хотя его память вернулась почти полностью, доктора говорят, что мозг был сильно травмирован и его поведение может остаться таким навсегда. Порой он путает слова, а потом ведет себя так, словно это мы все виноваты, что его не поняли. Я помню его прежним, и от этого теперь мне так сильно жаль его, что я готова разрыдаться. Но вся жалость проходит, когда он вдруг начинает обвинять меня в том, чего я не делала, критиковать и обижать.
На прошлой неделе, не говоря Маркусу, я ездила проведать Джима в тюрьме впервые за все это время. Он недалеко, в частной мужской тюрьме в Петерборо, так что я притворилась, будто поехала на день на шоппинг в Квинсгейт, понимая, что Маркус будет в ярости, если узнает правду, что необычно, ведь раньше он не был контролирующим, одержимым или ревнивым мужем. А теперь он бесится всякий раз, когда дело касается Джима.
Но Джим ясно дал понять, что Маркус ничего знать не должен, и я согласилась. Мое отношение к бывшему мужу со временем потеплело – я наконец нашла в себе силы простить его ради всех нас. Да и мне ли его судить? Я легко могла бы оказаться на его месте по ту сторону тюремной решетки.
Он выглядит изможденным и поседевшим, но явно рад, что я согласилась с ним повидаться. Увидев его, похожего на свою бледную тень, смиренного и сломленного, я разревелась, и это ему пришлось меня утешать, хотя все должно было быть иначе. Это ему нужны были дружба, любовь и поддержка. А не мне.
Жаждущий успокоить свою нечистую совесть, он хочет поступить правильно и всем угодить, так что задумал переписать на меня дом с условием, что я его продам, половину денег отдам Маркусу в качестве компенсации, а вторую половину – девочкам. Я чуть было не спросила, а как же я, но потом поняла, что это нехорошо. У меня нет никаких прав на его деньги. Он уже платил мне при разводе, и вот куда его это привело. К тому же он наотрез отказался слушать мои возражения.
Я не говорила об этом Маркусу и не собираюсь этого делать до тех пор, пока не пойму, сменил ли он имя с Тони Фортина на Маркуса Бушара официально. От этого многое зависит, потому что если личность Маркуса – подделка, то наш брак недействителен по закону, и я окажусь разведенной и вполне свободной женщиной. Но хочу ли я предавать Маркуса после всего, что с ним случилось? Разве я ему не обязана? Может, это и не я толкнула его в море, а Джим, но я тоже отчасти виновата. Вина, как цепной пес, недалеко уходит от своего хозяина.
Всякий раз, когда я пытаюсь поговорить с ним о смене имени, Маркус прикидывается, будто ничего не помнит. Но мне так многое надо понять, например,
