Ее звали Ева полностью

С тех пор как Эвелин наконец-то унаследовала Кингсли-Манор, она с удовольствием занималась домом и садом. А пять лет назад выйдя на пенсию (Эвелин всем всегда говорила, что выполняла скучную работу в одном из отделов Министерства по делам госслужбы), она полностью посвятила себя благоустройству поместья. Мама любила помпезные чопорные растения, как в общественных парках, но вместо них теперь на клумбах благоухали пышные пирамидальные головки дельфиниума и распустившиеся пионы. Тусклые парчовые портьеры в библиотеке и столовой сменили нарядные шторы из яркого бархата и тканей с радужным цветочным узором. И когда ее друзья из садоводческого общества, Ассоциации консерваторов или Женского института[26] спрашивали, не скучает ли она по работе в министерстве, Эвелин неизменно отвечала: «Ни чуточки! Я там никогда не делала ничего интересного или полезного. В основном документы регистрировала». Про донесения агентов или про то, как она расшифровывала над паром сообщения, поступавшие с дипломатической почтой, Эвелин обычно не упоминала.

Но теперь ей предстояло сделать нечто воистину полезное и благодатное. Главное – тщательно продумать все детали. На полковнике Стивене Робинсоне лежала ответственность не только за гибель Хью и его товарищей по оружию, но и за то, что центр для допросов разместили на курорте, а также за методы, которые там применялись. Не он один зверствовал в Бад-Нендорфе, но именно он насаждал и поощрял бесчеловечное обращение с пленными. Именно он ставил себе в заслугу то, что заставляет их страдать, и получал удовольствие от их мучений. Не зря же Бад-Нендорф прозвали запретным городом.

Не стану я ему звонить, решила Эвелин, глядя на визитку. Нужно сделать так, чтобы в следующий раз он проникся ко мне доверием. Видимо, с некоторых пор Робинсон редко раздавал визитки: карточка была потертая, с замятыми углами. На ней указывался лондонский адрес жилого дома у реки, до которого она его проводила. Возможно, это жилье было закреплено за ним все то время, что он разъезжал по заграницам. Не совсем явочная квартира – скорее, место, куда он возвращался из своих чудовищных командировок, чтобы на время затаиться, наслаждаясь очередной победой. Она имела представление о таких домах. Застеленные дорожками лестницы, скрипучие лифты с железными решетками, запахи полироли «Пледж» и «Брассо»[27]. Охранная система, запертые на замок почтовые ящики, смотритель. Незатейливая безликая мебель, как в третьесортном приморском отеле. Эвелин даже немного пожалела его, глядя на блеск патины, покрывавшей ее старинный буфет и полированный обеденный стол георгианской эпохи.

Она догадывалась, что после того, как Робинсон вышел в отставку, его жизнь потускнела и измельчала, он чувствовал себя никому не нужным, ибо у него, как она выяснила, не было ни жен, ни детей, ни любовниц. Не муж, не отец, не дедушка, не возлюбленный. Обычный пенсионер, живущий на скромный доход. Все его достижения остались в прошлом. После долгих лет службы пустое существование, сжатое до аскетичной монотонности: бесплатные или дешевые развлечения, какие мог предложить Лондон; чтение газет в клубе, в котором он состоял (туда он ходил пешком, чтобы сохранять хорошую физическую форму); вечером скудный ужин в пустой квартире. Он был не из тех, кто по выходе на пенсию удаляется в глушь, где живет экономно, разводя кур и выращивая георгины: забота о собственном общественном положении и престиже сделала его рабом лондонских привычек. А значит, рассудила Эвелин, он должен польститься на куда более роскошный загородный особняк, приличествующий человеку его высокого достоинства, каким он себя мнит.

«Дорогой полковник Робинсон, – написала она, – я уточнила свои планы, и оказалось, что я действительно собираюсь приехать в Лондон на концерт Баха в следующем месяце. Если вы еще не раздумали отобедать со мной (каждый платит сам за себя, я на том настаиваю), это было бы чудесно».

Конечно, как она и ожидала, Робинсона ввел в искушение адрес на именной почтовой бумаге – это его заинтересовало даже больше, чем предложение «каждый платит сам за себя». Название «Кингсли-Манор», отпечатанное черным рельефным шрифтом в верхней части листа из кремовой филигранной бумаги фирмы «Кроксли Бонд», выглядело очень внушительно. Эвелин предположила, что Робинсон не устоит перед соблазном позвонить ей и условиться о встрече.

– Я закажу столик на двенадцать дня, – произнес он бодрым командным тоном. – Вас это устроит?