Ее звали Ева полностью

– Наверное, каждый из нас смог бы убить, если бы пришлось. Ходят слухи, что многие из тех, кто выжил, сбиваются в отряды мстителей и вершат самосуд. И кто стал бы их осуждать?

Ева молчала, глядя в окно на сильный снегопад. За ночь заметет горные склоны, деревья и все, что спрятано под их сучьями. Возможно, сегодня из темноты опять будут доноситься выстрелы. И того, что погребено в лесах вокруг лагеря и в других местах, никто не найдет до самой весны.

14 марта 1986 г.

Новости она старалась слушать как можно чаще: в обеденный перерыв и в шесть часов вечера настраивала «Радио-4», в десять смотрела программу новостей по телевизору. Каждое утро она ездила на машине в сельский магазин, где покупала «Дейли телеграф», пинту молока, хлеб и, если хотелось побаловать себя вкусненьким, что-нибудь из сладкой выпечки. Эта была вовсе не новая привычка, а многолетняя, и продавщицам в магазине она всегда повторяла, что не может обходиться без ежедневной тренировки ума, который она упражняет с помощью кроссворда. Но теперь, когда она решила придерживаться определенного порядка действий, эта привычка обрела особую значимость. Когда наконец заметят его исчезновение, кто первый об этом сообщит? Радио, печать или – самый зловещий вариант – последует настойчивый стук в дверь?

Шли дни, недели, и вот как-то в понедельник в программе новостей, что передавали по радио в час дня, прозвучало: «Растет беспокойство по поводу местонахождения полковника Стивена Робинсона. В своей лондонской квартире он не появлялся с середины февраля. Просьба ко всем, кто владеет какой-либо информацией о нем, немедленно обратиться в местное отделение полиции».

Ну вот, началось, подумала Эвелин. На следующий день в «Дейли телеграф» на третьей полосе она увидела небольшую заметку о нем и в придачу его фотографию. Хм, занятно. Снимок был старый, примерно 1950 года, прикинула Эвелин. В последние годы он был мало похож на свой фотопортрет тех лет, но она сразу его узнала. В статье упоминалось, что он принимал участие в допросах военнопленных в послевоенные годы, предстал перед военным трибуналом, который снял с него все обвинения. Пара фраз, весьма туманных, описывала его последующую профессиональную деятельность, из чего Эвелин сделала вывод, что он до последнего служил в «Эм-ай-6». Ну и наконец последние строки, как она надеялась, запутают следствие: «Его банковская карта последний раз использовалась в Лимингтоне (графство Гемпшир) воскресным вечером 10 февраля. Полиция предполагает, что, возможно, полковник Робинсон намеревался посетить остров Уайт или отплыть во Францию. Паспорт его тоже пропал. На данном этапе у следствия нет оснований подозревать, что в отношении полковника Робинсона были совершены противоправные действия».

Эвелин сложила газету и перевернула ее последней полосой вверх, где был напечатан кроссворд, который неизменно завораживал ее своими пустыми белыми клетками, ждал, когда она быстро разгадает и заполнит его. Эвелин разгладила страницу и откинулась на спинку стула, Помешивая кофе, она мысленно перепроверяла каждый свой шаг.

Вроде бы все предусмотрела. Или нет?

В тот вечер по возвращении из Лимингтона Эвелин разобрала содержимое его бумажника. Пластиковые карты разрезала на мелкие кусочки и закопала их в разных ямках на своем участке. Ключи сняла с брелока и каждый зарыла в отдельном месте. Если бы соседи увидели, что она роется на газоне, это не показалось бы странным: Эвелин постоянно высаживала в саду и на участке новые сорта подснежников и нарциссов или пересаживала редкие луковицы.

Билеты на поезд, бумажник, водительские права, паспорт и носовой платок сгорели в ярком костре, который она развела в саду, чтобы сжечь зимний мусор. Туда же, в огонь, она кинула теплое мужское пальто, твидовый пиджак с заплатками на локтях, изъеденную молью одежду и старые туфли со стершимися подошвами. Чтобы костер пылал ярче, она влила в него немного масла для газонокосилки, а потом еще граблями разрыхлила золу, проверяя, все ли сгорело дотла. Небольшую сумму наличности из его бумажника и карманов в следующее воскресенье она пожертвовала на нужды церкви, подумав, что этот алчный подонок, наверное, ни разу в жизни ничего подобного не сделал. «Простишь ли Ты меня?» – вопрошала она в тишине, складывая деньги на тарелку. Крик ее души был продолжением тех молитв, что она не раз произносила под сводами этого священного места.