Век эпистолярный, очевидно, закончен. К великому сожалению, все труднее писать письма (или это мое собственное отвратительное качество). Много значит и болезнь — астма. Она усиливается из месяца в месяц, несмотря на мое отчаянное сопротивление. Она очень утомляет, и большей частью меня хватает в течение дня па 3 — 4 страницы прозы, а потом я выдыхаюсь и с трудом пишу даже письмо. Несмотря на то что я, как говорит Шкловский, писатель «с приводом», Союз писателей посылает меня лечиться в Китай, но — на грех — тот род астмы, какой у меня, китайцы лечить не могут. Но, в общем, пес с ней, с астмой, надоело о ней говорить.
Много возился с собранием сочинений — это адовая, кропотливая работа, при которой стоишь на месте,— возни много — и никакого движения вперед. Тем более что к большинству своих старых вещей я отношусь подозрительно, и если бы мог, то переписал их бы всех наново.
Сейчас пишу четвертую книгу автобиографической повести.
Как Вы? Не болейте, ради бога. Так хочется увидеться с Вами, приехать в Ленинград, но из-за астмы я прикреплен к Тарусе. Даже в Москву врачи меня не очень пускают. Напишите, когда Вы будете в Москве.
Из ленинградцев вижу только Гранина (весной прошлого года в Дубултах, потом на правительственных приемах) — он чудный парень, но что-то вроде хитрит. Или так мне кажется? Недавно получил письмо от Лидии Николаевны,— очень милое, дружеское, с воспоминаниями о всех нас (парижанах). Она перевела на французский язык «Золотую розу». Намучилась страшно. Письмо пришло из Ниццы, но писать она просит на парижский адрес...
Где будете летом? Напишите. Как Ваше семейство? Встречаете ли Веру Федоровну? Она написала книгу, которую я не могу читать без страшного душевного волнения,— повесть «Сережа». Это, конечно, высокая классика. Если увидите Веру Федоровну, то передайте ей... мой глубочайший привет.
В Тарусе я только с Татьяной Алексеевной, но ей приходится часто ездить в Москву — к мальчику. Здесь небывалая зима, дом завален снегом под крышу, тишина и дивный воздух, но городок диковатый, пьяный, темный, как во времена Иоанна Грозного.
Привет Катерли (как ее здоровье), Гранину, Орлову (с бородой), Цимбалу (если хотите).
Обнимаю Вас, целую и прошу только одного,— чтобы Вы не сердились на меня за молчание,— оно ничего не означает, кроме «замороченности».
Низко кланяюсь Вашей жене.
Извините за помарки. Писать мне можно в Москву и сюда — все равно..,
Ваш К. Паустовский.
Э. Г. КАЗАКЕВИЧУ
25 марта 1958 г. Таруса
Эммануил Генрихович, дорогой мой, не писал так долго потому, что замотался с последним томом собрания сочинений. Я не столько жалею Вас, сколько завидую в благородном смысле этого слова,— завидую великолепной и по-настоящему еще нетронутой теме, размаху романа, даже той адовой работе, которую Вы взвалили себе на плечи. Завидую и радуюсь тому, что рано или поздно народ получит этот огромный по своему значению и интересный роман. А за Вашу прозу я не боюсь,— она закалена, испытана и любима. Главное — не дрейфить. Велик бог земли нашей! В Вас я уверен больше, чем в ком бы то ни было, больше, чем в самом себе (как это ни покажется странным), в Вашей внутренней силе и в том (что Вы, как мне кажется, в жизни пытаетесь скрыть), но что дает особое обаяние Вашей прозе — я говорю о ее суровом лиризме.
Ну, час добрый! — как говорили в старину перед большой дорогой. Желаю Вам большой удачи и верю в нее.
Когда Вы будете в Москве? На днях мне звонил «наш бог» — Бек, рассказал, что альманах возобновляется^...^, что он, Бек, назначен Вашим заместителем и что, выходит, надо работать. Но мне сейчас работать вряд ли придется,— астма ведет себя нагло и по временам почти не дает мне возможности двигаться. Сейчас перед весной стало легче. Сижу из-за астмы в Тарусе,— врачи запрещают до тепла ездить даже в Москву.
Сижу в Тарусе и пишу четвертую книгу автобиографической повести. Написал еще три небольших рассказа,— один о Володе Луговском.
Звонила еще Маргарита,— тоже по поводу воскрешения альманаха.
После всего, что было, трудно ждать энтузиазма.
Читали ли Вы рассказы молодого писателя Юрия Казакова? Очень здорово! Вот нам и настоящая смена.
О московских новостях и делах ничего толком не знаю...
Здесь тишина вековая, снега лежат под крышу, воздух потрясающий и полное одиночество. Для работы это хорошо. С наслаждением, буквально по часам, слежу за трогательным приближением весны.
Будете писать своим,— передайте привет от всех нас.
Пишите мне. Буду ждать. Как Магнитогорск? Не очень ли это уныло (в смысле природы)?..
Обнимаю Вас.
Ваш К. Паустовский.
Е. И. БАЛАШОВОЙ
22 апреля 1958 в. Таруса
Уважаемая тов. Балашова!
Эскизы получил, посылаю Вам их обратно.
