Потеря контроля, безусловно, приводит к какому-то смирению. Удивительно, что сорок пять минут терапии в неделю могут так на многое открыть глаза и что отдельные моменты столь трудно бывает принять. Суперженщина оказалась вовсе не такой сильной, какой привыкла себя считать. Внутри, под тщательной маскировкой, скрывалось нечто другое, и я осознала, что, вероятно, могла бы простить слабость окружающих, но моя собственная слабость вызывает у меня глубочайшее презрение. Жалкая и беспомощная. Полная противоположность той, какой я хочу быть. Когда приходится переосмысливать собственные представления о себе, становится больно. Или, точнее, больно принимать свой образ, больше соответствующий правде. Мое стремление к совершенству, часто граничащее с манией величия, было способом подавить страх разоблачения. Если мне удастся привлечь внимание к моим блестящим успехам, никто не заметит, что на самом деле меня ни на что не хватает.
Следующий этап – изменить подобные представления, и Турбьёрн полагает, что у меня есть надежда на выздоровление. Хотя он предпочитает называть это развитием.
– Мы не решим наши проблемы с помощью того же образа мышления, что породил их, – заметил он однажды, – возможно, в этом и заключается суть терапии. Развить свои способности, чтобы понять самое важное.
Но этого уровня я еще не достигла.
Напротив, никогда еще я не ощущала такой растерянности. Как будто я сбилась с пути. Потому что по мере осознания страха не справиться с поставленными задачами уходит моя одержимость работой. Я делаю то, что должна, но интерес потух, и мое внимание обращено в другую сторону. Клетки требуют плана на будущее, и я уделяю много времени тому, чтобы пересмотреть все предполагаемые жизненные сценарии. Встретить мужчину, создать семью, завести детей и жить вместе долго и счастливо.
Но, Господи, откуда взялся у меня этот образ?
Вряд ли из детства – вот уж кто точно не жил вместе долго и счастливо, так это мои родители. Их брак – воплощение противоположности. Конечно, будучи ребенком, я ни в чем не сомневалась, считала папины фобии и депрессии нормой и полагала, что со всеми папами надо общаться в шелковых перчатках. А мамы ходят на работу и тянут на себе весь быт. Только в школьные годы я почуяла неладное. Гостя у своих друзей, я осознала, что отцы тоже могут готовить, в любое время суток находиться в толпе на открытых пространствах, подвозить детей на тренировки и ездить в отпуск, который можно заблаговременно спланировать. У мам могут быть подруги и хобби, мамы могут прилечь на диван – отдохнуть – и имеют право разговаривать по телефону, не отчитываясь перед отцами, с кем они разговаривают, а еще – что можно приглашать в гости не только родственников и не только по праздникам.
Но больше всего я изумилась, узнав, что мамы и папы могут смеяться над одним и тем же. Вместе.
Таким образом, я разоблачила кажущуюся нормальность и, став подростком, стремилась от нее избавиться. Я унаследовала гены, но любой ценой должна избежать риска заражения.
Прошло уже двенадцать лет, как я съехала от родителей. Будучи совершенно не склонной к ностальгическим настроениям, за все эти годы я ни разу не испытала тоски по родительскому дому и, признаться, благодарна судьбе за то, что мне удалось пережить детство и отрочество, сохранив рассудок. Ну, по крайней мере, частично. Привычка держаться подальше от своей семьи укоренилась, став неотъемлемой частью моей личности – я просто предположила, что так жить проще. Но пути мыслей неисповедимы. Придется свалить вину на кризис тридцати лет. Или на Турбьёрна. Однако, в любом случае, туш в честь моих новых сомнений никто не сыграл. Я начинаю подозревать, что осуждение семьи – это очередная маска или скорее доспехи, которые я периодически тщательно полирую, сплевывая озлобленное разочарование.
Может быть, всему виной мое стремление обрести почву под ногами? Желание некой принадлежности? Если и не эмоциональной, то хотя бы в форме обозримой родословной. Внезапно я стала думать о ниточках, связывающих меня с прошлым, о причинах и следствиях и, между прочим, о генах, определяющих мою суть. О маме и папе мне известно очень мало, а об их родителях – и того меньше.
А как насчет того, чтобы покопаться в своей родословной?
Эхом отдается мой собственный презрительный смех.
Я очень устала. У меня одно желание – просто жить на этом свете, не испытывая постоянной необходимости думать, чувствовать и добиваться успехов, доказывая свое право на существование.
Ровно в семь часов я звоню в домофон в доме Роберта. Десять минут я слонялась по улице – новым знакомым я стараюсь не демонстрировать свою дурную привычку приходить раньше времени. К тому же я, признаться, нервничаю. Как будто я сейчас получу результаты анализов, которые уже нельзя будет отозвать. Конечно, это не так. Просто надеюсь узнать имя неизвестного мне мужчины – дедушки со стороны отца. Но в какой-то момент ощущения ровно такие же.
