Теперь всё ощущается иначе Когда понимаешь, что уже совсем скоро никакие проблемы уже не будут тебя заботить, всё ощущается иначе. Наверное, тело противится этой идее, ведь как бы сильно мне ни хотелось умереть, жить я хочу больше. Но мысль о жизни, в которой ты не со мной, невыносима. Я окончательно сдаюсь сдалась. Ничего уже не будет хорошо…
Но я хочу, чтобы ты знал: пускай ты этого и не видел, пускай я этого не показывала или не могла показать, но я люблю любила тебя больше всего на свете. Это чувство заставляло меня двигаться вперёд, заставляло меня жить, было моим топливом. Я разрывалась от него, но и была самым счастливым человеком на свете, хоть ты этого и не видел.
Возможно, ты этого даже и не заметил, но это чувство меня и уничтожило. Я горела этой любовью. Именно она меня и сожгла.
Но знать тебя было моим благословением. И моим проклятием…
Прошу, ни в чём себя не вини. Я сделала свой выбор. Прими его.».
Тут и там письмо было усеяно уже высохшими каплями слёз, а также новыми — совсем свежими, совсем мокрыми.
Грудную клетку словно бы протаранили топором и проворачивали, проворачивали.
В отчаянии схватившись за область, в которой ещё билось беспокойное сердце, Томас повалился на промёрзшую землю, упёршись в неё коленями и локтями. Тут же вспомнил о заветном письме — том единственном, что ему оставила после себя Лив, и скорее спрятал его во внутренний карман пальто, боясь испортить.
Подползши ближе к могиле, Томас упёрся лбом в только что закопанную землю и принялся бить лбом, пачкаясь в грязи. От безудержных рыданий он не мог даже вздохнуть, став задыхаться и всё же набрал в лёгкие кислорода. Он бы и рад был задохнуться. Умереть прямо на месте, лишь бы оказаться рядом с Лив. Но прекрасно понимал, что этого не заслуживал. Ему суждено было жить. Жить в этой горечи. Потому что смерть стала бы освобождением, а он не был этого достоин.
Всё тело стала бить крупная дрожь, и голова разболелась пуще прежнего. Душевные терзания разрослись в масштабах, превратившись в физические мучения. Но отныне всё это было не важно.
Вероятно, Лив была права. Ничего уже не будет хорошо…
Неделю спустя
Впервые за последние пол месяца старшая школа Секима была наполнена гомоном взволнованных голосов школьников, восторженно делившихся друг с другом подробностями своих зимних каникул. Преподаватели же толпились в учительской, обсуждая планы на новый учебный семестр и грядущие экзамены, за которыми гордо вышагивал и выпускной вечер — грандиозное событие, каждый раз поражающее масштабами не только празднества, но и сентиментальности.
Отныне всё это не имело никакого значения, ведь все мысли Томаса были заняты переездом. За последнюю неделю мужчина решил плотно заняться сборами всех своих вещей. Снова картонные коробки, снова весь этот, такой ненавистный, геморрой. Но всё же так было лучше, чем оставаться в Секиме, где всё напоминало о Лив.
И вот уже тем утром мужчина сдал ключи от вычищенной до блеска квартиры недовольной хозяйке, рассчитывавшей как минимум на полгода аренды, как и было сказано в договоре, и даже не получил обратно свой залог.
Наконец, заехав напоследок в школу, шатен собрал оставшиеся вещи в коробку. Новое, блестящее чистотой оборудование для лабораторных работ, купленное из собственного кармана, Хиддлстон решил оставить новому учителю физики. Забрал лишь некоторые книги, документы, чайник, кружку, сменную обувь и вешалку для пальто.
Невооружённым глазом было ясно, что новый директор — мистер Бирс, которого Мейсон назвал «настоящим зверем», уже перенял бразды правления: на входе установили специальные турникеты, фиксировавшие вход учеников в стены школы по специальным пропускам; также на входе у детей забирали телефоны, закрывая их в специальных ящиках, и теперь школьники должны были ходить в единой для всех униформе серого цвета. И это было только верхушкой айсберга.
Проходя мимо локеров, Том невольно заметил небольшой мемориал, который ребята организовали у шкафчика Лив, прикрепив к нему цветы и записки с добрыми словами. Конечно, это было жестом чистого сердца, но неожиданно даже для самого себя Том ощутил прилив гнева.
Лицемерие!
Ведь он прекрасно видел, как те же самые ребята травили Оливию изо дня в день.
Ладно… В конце концов, это не они довели её до гроба…
Наверняка многие осознали свою ошибку. Например, как Кэти, одиноко стоявшая напротив красочного мемориала.
Непривычно было видеть её такой: в простых туфлях без шпилек, графитовых гольфах, такого же цвета юбке, светло-сером пиджачке с чёрным галстуком. С собранными в небрежный хвостик на затылке волосами и без привычной алой помады на губах, что делало весь её вид каким-то блёклым. В руках она держала какой-то плакат.
— Мисс Стюарт, — приветственно кивнул ей Хиддлстон, остановившись напротив фотографии Лив из школьного альбома за девятый класс, прикреплённой к дверце локера.
— Мистер Хиддлстон, — тут же встрепенулась Кэтрин и, заметив небольшую коробку с вещами в его руках, нахмурилась. — Вы уходите?
— Да, — через силу выдавил улыбку мужчина, — думаю, так будет лучше для всех.
