– Я там однажды застрял.
– Не пояснишь?
– Не-а.
Она смеется.
– Да ты правда ненавидишь разговаривать.
– Спасибо, что заметила.
– Милый, это не комплимент был. Знаешь, кто еще никогда не разговаривает? Серийные убийцы.
– Тут я не согласен… Судя по всему, полно всяких ненормальных, которые просто обожают излить душу.
Джиджи опускается ниже, и вода хлещет по бокам ванны. Выражение лица у нее мученическое. Кожа побелела от холода.
– Ты смотрел передачу моего отца вечера вечером?
Я мрачно гляжу на нее.
– Да.
– А с чего такая кислая мина? Он тебе комплимент сделал.
– Вообще-то нет.
– Он сказал, что ты эффективен, и похвалил твое умение обращаться с клюшкой.
– Нет, это все сделал Джейк Коннелли. А у твоего отца был такой вид, будто его за нос держали и заставляли со всем соглашаться.
– Я тебя уверяю: если Джейк считает, что ты хорош, папа тоже так считает. Тебе просто надо найти способ заставить его закрыть глаза на то, что случилось на международном чемпионате. У него пунктик на драках. – Она на мгновение затихает. – Не знаю, много ли ты слышал о его прошлом, но он поддерживает так много благотворительных организаций для жертв домашнего насилия, потому что и сам когда-то был жертвой такого насилия.
Я медленно киваю.
– Да, об этом я знаю.
Об этом много писали, особенно учитывая тот факт, что Грэхем был практически наследным принцем хоккея. Его отец – пресловутый абьюзер – в свое время тоже был легендой.
– Думаю, его беспокоит то, что ты подрался не на льду, – объясняет Джиджи, и выражение лица у нее серьезное. – Это не было частью игры, когда приходится иметь дело с… контролируемой агрессией. Спортсменам удается выпустить злость, не нарушая правил, понимаешь? Но ты подрался в раздевалке.
– Да, подрался. – Она явно хочет узнать подробности, но я не даю ей вставить и слова. – Может, тебе стоит замолвить за меня словечко перед Коннелли, – сухо замечаю я. – А то я начинаю подозревать, что убедить твоего отца – пропащее дело.
– Да без проблем. Я увижусь с ним и его семьей в праздники, так что непременно буду говорить с ним только о тебе.
От этой новости во мне поднимается волна зависти, которую я всеми силами стараюсь игнорировать. Дело не в том, что ее окружают знаменитости. Дело в самой семье – мне больно от этих рассказов. Когда я рос, ничего подобного у меня не было. Я всегда гадал, каково это – иметь настоящую семью.
Похоже, здорово.
Джиджи ерзает в ванне, отчего ее неминуемо окатывает маленькой волной, и она вздрагивает.
– Господи, до чего холодно, – жалуется она.
– Можно подумать, ванна со льдом.
– Слушай, хоть я и люблю сарказм, прекрати.
– Тебе не угодишь. Раз я молчу, значит, серийный убийца. Когда начинаю говорить, ты велишь мне прекратить.
– Кстати, твоя очередь. Я хочу услышать рассказ про Северную Каролину.
– Не хочешь, поверь мне.
– Да ладно. Порадуй меня.
– Не уверен, что рассказ тебя порадует, – искоса поглядываю на нее. – Уверена, что хочешь услышать?
Джиджи кивает.
Тогда я пожимаю плечами и выдаю ей самое честное:
– Одна из моих приемных семей в Финиксе решила, что будет весело арендовать минивэн, погрузить туда всех детей и поехать в Мертл-Бич[42]. У приемной матери там жила сестра. Мы только-только пересекли границу штата, въехали на территорию Северной Каролины, когда пришлось остановиться и заправиться. И вот тут… знаешь, есть фильм, где ребенка забыли дома? Так вот, они забыли меня на заправке.
– И сколько тебе было?
– Десять.
– Бедняжка.
– Сначала я решил, что они вернутся через несколько минут. Выедут на дорогу и сообразят, что меня в фургоне нет. Так что я просто сидел у двери и играл в видеоигру, которую одолжил мне их настоящий сын.
– Настоящий сын?
– Ага. У большинства приемных родителей были и свои биологические дети. Они просто брали еще толпу ребятишек, чтобы получить деньги от правительства. Но приемные дети всегда принадлежат ко второму классу. Настоящие всегда важнее. – Я вижу, как смягчается выражение лица Джиджи, и торопливо продолжаю, пока она не начала меня жалеть: – Так или иначе, сижу я, играю, жду. Проходит час. Потом два, три. В конечном счете работник заправки выходит покурить, замечает меня и звонит в полицию. Говорит, что тут какой-то брошенный ребенок.
– Черт.
– Явились копы и забрали меня в участок, где я ждал еще часа два. Им было никак не отследить Марлен. У нее сел мобильный, а имя сестры я не знал, потому что семья-то на самом деле была не моя, понимаешь? Наконец через семь часов после отъезда с заправки Марлен с Тони заметили, что меня нет. А заметили только потому, что их малыш стал плакать и жаловаться, что я забрал его видеоигру. Они вернулись на заправку, а работник им говорит, мол,
– У тебя были неприятности, – эхом повторяет Джиджи. Она совершенно поражена.
– Да, причем немаленькие. – Я смотрю прямо перед собой. – Ее муж любил пустить в ход ремень.
– О господи. И тебе было всего десять?
