Рубайло разглядывал женщину, остававшейся в прежней неудобной позе, на самом краю кресла. Света была в чёрной водолазке, в чёрных шерстяных брюках. Без косметики, с собранными на затылке в пучок волосами, с раскосыми глазами, худенькая, она напомнила Сереге ткачиху из Средней Азии, которые в советское время по вербовке работали на фабрике. Во время учебы в «тэухе» они с пацанами регулярно навещали их в общаге на Северном проезде. Узкоплёночные шкурки халявный портвейн жрали только в путь и долбились, как прялки: маленькие, тощенькие, горластые, злоеб*чие. Рубайло почувствовал, как его налившийся от приятных воспоминаний градусник[123] толкнулся во флакон с шампунем, засунутый в карман брюк. Возбуждения добавилось от всплывшей перед глазами картинки трусиков, сушившихся в ванной. В одних, желтых, узеньких Серега представил Свету, наклонившуюся раком к креслу, и едва контроль над собой не потерял.
Ошарашил рюмку, свернул в трубочку блин, сунул в рот, принялся жевать. По груди от водки огонек разлился.
«Решу вопрос с её долей в сервисе, сама ляжки раздвинет, никуда не денется, — определился Рубайло. — Можно и сейчас её завалить, но уж больно морда у нее несчастная, рассопливится, а я слякоть не люблю».
— Сваргань, Светуль, кофейку, да я порысачу, дела, — Серёга дотянулся до коленки женщины, приручая, погладил, та кивнула головой.
Серега выдул две чашки Jardin, каждую — под сигаретку, наказал хозяйке, не откладывая в долгий ящик, сыскать все документы, которые у Ромки имелись по автосервису и обсказал в подробностях, как и в какие сроки он в лучшем виде обустроит ее дела.
В половине восьмого Рубайло, не забыв хватить на ход ноги, отчалил восвояси. В прихожей, уже в куртке, обнял Свету как бы жалея, к широкой груди прижал. Женщина не реагировала, вела себя словно кукла бессловесная, тряпичная.
На восемь вечера у Сереги была договорена встреча с Пандусом, у которого семь суток административного ареста истекали сегодня в девятнадцать ноль-ноль. Они забились пересечься на нейтрале, у магазина «Спорттовары». Держали их со Славяном в ментуре, само собой, в разных камерах, но спецприемник — не ИВС, изоляция там — одно название, кормушки всегда нараспашку, перекрикиваться можно без опаски, да и на оправку по несколько человек разом выводят. Так что у них имелось вдоволь времени добазариться о нескольких вариантах встречи на воле. Рубайло не сомневался, что соскочит раньше намеренного судьей срока, не думал только, что в один день с кентухой. В Славяне он уверен был как в самом себе,
Покинув подъезд, Серега обнаружил, что под вечер погода совсем озверела, ветер норовил с ног свалить, к непокрытому затылку ледяной компресс пришлёпнул, уши прижёг. Поднятый воротник куртки не спасал ничуть. Прохожих почти не наблюдалось, добропорядочные граждане в тёплых своих квартирах готовились к началу рабочей недели, праздники закончились… Перебежками, от дома к дому, Рубайло преодолел расстояние до двухэтажного «Универсама», перед которым обычно гужевались таксёры. Сговорился с одним, белесым, похожим на выдавленный угорь, за сороковник до Комсомольской, на меньше тот не соглашался.
— Чего вы после Нового года вконец охренели?! — уже в дороге предъявил Рубайло водителю.
Тот, преувеличенно деловитый, рыская змеиной головкой вправо-влево, объяснил, жвачкой чавкая:
— А бензин с первого января подорожал, гадский потрох! Таксисты
Славка, как пингвин на льдине, приплясывал перед заваленным снегом фонтаном у погруженного во мрак магазина «Спорттовары». Позёмка обдувала его с посвистом, вокруг ног завьюживаясь. Серёга, наказав водиле подождать, выскочил из тачки, раскинул руки.
— Братское сердце!
Пандус упруго подался навстречу, парни обнялись.
— Давно здесь? — Рубайло крепко стукнул дружилу по чугунной спине. — Змэрз?
— Норма-ально! — Славка тер настёганную ветром заросшую щеку.
— Духман от тебя, брателло, конкретный! — Серега, отпустив приятеля, похлопал его по плечам.
Пандус нюхнул рукав своей кожанки.
— В натуре, зэком пахнет. Так я ж прямиком из мусарни, брат.
— Голодный?
— Есть малёхо.
— Ну давай заскочим в лавку, затаримся да к Прохору зарулим, разговеешься! — Рубайло не мог нарадоваться встрече, щерился.
