— Напрасно ты так плохо думаешь о покойном отце, сынок! Сдается мне, что он был умным и достойным человеком. Пошли со мной, я тебе по пути все объясню.
Вот идут они, видят: муравейник на обочине под миррой.
— Посмотри, сынок, — говорит священник, — как один муравей легко тащит на себе другого. А ты сможешь меня поднять и унести?
С этими словами священник лег на землю, словно бы умер.
Как юноша ни пыжился, как ни тужился — никак от земли его оторвать не может. А тот открыл глаза и говорит:
— Теперь ты понял, что имел в виду отец, завещая тебе быть сильным, как муравей?
Смутился юноша, потупился.
— Не печалься, сын мой Вижу, раскаялся ты, осознал вину.
Пошли они дальше. Приходят к священнику домой. Его жена стала им обед готовить, пошла в кладовую. А священник гостя локтем в бок толкает.
— Пойди, — говорит, — помоги ей чан с медом поднять да ущипни побольней. Не робей, делай, как я велю!
Гость пошел в кладовую и сделал все так, как велел хозяин: ущипнул хозяйку пониже спины, она и взвизгнула с перепугу. На крик муж прибежал.
— В чем дело? — строго так спрашивает.
— Да вот, — тотчас нашлась женщина, — просила гостя чан с медом поднять, а он его чуть было не уронил. А ведь я мед на престольный праздник берегла!
Наелся гость, напился, спать завалился. Наутро вышел хозяин его до дороги проводить и говорит:
— Слышал, как жена складно соврала? И глазом не моргнула. А все потому, что не хотела, чтобы в доме ссора разгорелась. Вот и тебе такая смекалка не помешала бы! Ступай теперь домой, да не забудь по дороге приглядеться к саранче. Тварь эта пожирает все без разбору, потому столь живуча и вынослива. Ел бы и ты сырое, пареное да жареное — тоже был бы силен и здоров. А теперь главное: как придешь домой, возьми колун и разруби табурет. Сдается мне, подарок сей с секретом! Ну, ступай с богом!
Юноша повеселел, поблагодарил священника и пошел домой. Как пришел — первым делом схватил колун и расколол пополам колченогий табурет. А оттуда золото посыпалось — триста уокетов![51]
С тех пор старший сын прочно обосновался в отцовском доме и счастливо прожил до глубокой старости. А когда на склоне лет рассказывал эту историю внукам, завершал ее такими словами:
— Как ни хорош чужой совет, все лучше чтить отцовский завет!
У одной могущественной гиены умер любимый сын. Пятнистая родня со всей пустыни собралась, чтобы выразить гиене свое соболезнование. Но какие же похороны без поминального плача? А ведь известно, что громче всех ревут ослы. Вот и послала гиена к ним горе-вестника.
Получив приглашение на поминки, ослы устроили сход и стали советоваться, как им быть, — коварный нрав гиен всем известен. Думали-гадали, наконец решили, что лучше разок рискнуть своей шкурой, чем всю жизнь за нее дрожать. Приняв столь мудрое решение, ослы подвязали праздничные ширрыты[52] и поскакали на поминки.
Когда все плакальщики собрались, самая горластая ослица, взбрыкнув, стала на задние копыта и заревела во всю глотку:
— Талант! — похвалила гиена ослицу. — Хорошо это у тебя получается. Может, ты еще подскажешь, чем мне угощать моих дорогих гостей?
Смекнув, что одним ревом от хищников не откупиться, ослы начали перешептываться, бросая косые взгляды на сироту-осленка. Но ослик не стал дожидаться, пока его принесут в жертву ненасытным гиенам, и резво убежал. После такого предательства остальные ослы приуныли: теперь на любого из них мог пасть выбор гиен. Вдруг один старый осел воскликнул:
— И-a! И-a! И-a! Догадался я! Чем с жизнью всем нам распрощаться, не легче ль просто улыбаться? Пусть эти обжоры отрежут у нас верхние губы!
Соплеменники поддержали его и дружно выпятили верхнюю губу, чтобы гиенам было сподручней ножами орудовать. После этого хищники отпустили ослов с миром.
На третий день, когда ослы, как принято, вновь появились на пороге жилища гиены, хозяйка гневно завыла:
— Ах вы поганые морды! Да как вам не стыдно скалить зубы, когда в моем доме траур! А ну, дорогие гости, рвите этих наглецов на части, чтобы не путали поминки со свадьбой!
Говорят, с тех пор гиены и охотятся на ослов, а те лишь улыбаются, когда с них сдирают шкуру.
