Внутри всколыхнулось разочарование, но внешне Стефан остался спокойным.
– Вы испробовали новые процедуры, которые мы обсуждали?
– Да.
– Ядерные мутации?
– Да.
– Генные стимуляции?
– Да-да. Ничего не вышло. – Ученый поколебался, покосившись на одного из тех, кто работал с микроскопами. – Мы не можем воспроизвести эту жидкость. Не уверен… я не уверен, что это вообще возможно.
– Конечно, возможно, – возразил Стефан. – Кто-то ведь создал образец.
– Я уже начинаю думать, что его создал Бог.
– Нет, разработка принадлежит одной компании. Компании, ресурсы которой куда ограниченнее, чем наши. Возможно, там случайно получили этот продукт и не могут повторить процесс. Мне не придумать никакой другой причины, по которой они не опубликовали результат. Якив, я в вас верю. Вы справитесь с этой головоломкой. Вы уже ввели линию эйч-тринадцать?
– Там очень маленькое количество, мы не рискнули без вашего одобрения.
– Разрешаю, – сказал Стефан. – Сколько жидкости потребуется для получения результатов?
– Приблизительно двенадцатая часть от того, что осталось.
– А сколько мы уже использовали?
– Одну десятую.
– Продолжайте, – кивнул Димитров. – Мне нужна четкая документация по пределу Хейфлика[7].
– Конечно.
Стефан пожал руку Якива, поблагодарил его, и тот вернулся к работе. Стефан остался помочь провести кое-какие тесты, поболтал с другими учеными, извинился за то, что приходится работать сверхурочно.
В полночь он покинул лабораторию в руинах замка и вернулся в свой особняк у подножия холма. Он пробыл бы с учеными и дольше, будь в этом хоть какой-то смысл, но их навыки превосходили те, которыми обладал Димитров, оставивший серьезную исследовательскую работу лет десять назад. В его отсутствие персонал лаборатории трудился с бо́льшим вдохновением. Прямой надзор руководства – враг творческого мышления.
Стефан налил себе бренди, зажег сигару и отправился на веранду, с которой открывался вид на реку. Еще один беспокойный день, еще одна ночь без ответов. Он ненавидел бездействие, хоть и знал, что делает все возможное для успеха исследования.
Но если придется еще один день бродить по улицам городка, или рыбачить, или слоняться по лесным тропкам, он сойдет с ума. Эти занятия нравились ему, когда давали короткую передышку от обычного суматошного распорядка дня, но, когда они сами заполняли день, передохнуть хотелось уже от них.
Димитров уставился на лес в направлении замка, туда, где в суглинистых недрах холма покоилась крошечная пробирка. Он допил бренди и докурил сигару, ни разу не отведя взгляд.
Грей прибыл во Враждебну, невыразительный софийский международный аэропорт, к полуночи. Стоило ему пройти таможню, как его обступили взъерошенные местные, предлагая недорого отвезти в центр. Грей отмахнулся от них и, пройдя мимо трех бродячих псов и бездомной семьи, нашел возле аэропорта стоянку легальных такси.
Он сел в машину, и его обуяло ощущение двойственности, типичное для стран, которые с головой окунулись в современность, потому что их завоевали, или обнаружили на их территории природные ресурсы, или они внезапно обрели независимость, оказавшись при этом не вполне готовыми к такому повороту событий. В странах вроде Болгарии прошлое и будущее сплавились воедино, перемешанные ложкой перемен в анахроничное рагу, которому вскоре предстояло попасть в жернова жадных челюстей прогресса.
Такси оказалось «мерседесом», а его шофер – пронырливым мужичонкой в поношенном смокинге и очках от Версаче. Грею удалось объяснить, что ехать нужно в центр, водитель крякнул и тронулся с места. Едва они выехали за шлагбаум, шофер нажал кнопку, и в центре консоли загорелся телеэкран. Мужичонка закурил и выбрал канал, где ревело техно и транслировалась интерактивная имитация гонок на ускорение. Грей пристегнулся.
Окраины Софии мелькали гигантскими рекламными щитами с чужими буквами, унылыми высотками советского образца, «шкодами», «Ладами» и «Волгами», которые катили по проезжей части или ржавели в бурьяне; порой мимо проносился БМВ или брел запряженный в телегу ослик. Доминик понятия не имел, куда в глухую полночь селянин гонит по магистральной трассе свою скотинку.
Грей сказал название отеля в центре, где забронировал номер; шофер высадил его на пустынной площади, где возвышался мрачный романский собор, бросил нечто невразумительное, махнул в сторону одной из улиц, которые начинались от площади, и рванул прочь, как с пит-стопа.
Доминик надел на плечи лямки рюкзака и пошел в ту сторону, куда указал водитель. В темноте вестибюля его встретил старик, который ткнул пальцем в гроссбух, где значилась фамилия Грея, и попытался отобрать у него рюкзак. Постоялец поклажу не отдал, и старик провел его через обшарпанный холл в кроличью нору длинных, тускло освещенных коридоров.
У себя в номере Грей рухнул на продавленную двуспальную кровать и провалился в сон под кряхтение и бормотание парочки за стеной. Интимность звуков вызывала смутную неловкость, но одновременно благодаря им Доминик ощущал ту пуповину, что связывала его с остальным человечеством даже в незнакомой стране.
